Да будет свет

Bon Iver & St. Vincent - Rosyln

Тэхен проснулся с первыми лучами солнца — он не спал допоздна и забыл зашторить окна. После завтрака ему следовало отправиться поздороваться с новым конюхом: у принца входило в привычку приветствовать новоприбывших слуг, потому что он не хотел жестко делить людей на классы. Спустившись по винтовой лестнице, юноша подставил лицо свету, зажмурившись. Путь в конюшню был недолгий, через небольшую полянку с деревьями, которые сейчас украшались весенне-зеленой листвой, отбрасывая причудливые тени. Внутри просторного помещения смрадно пахло, но вокруг царил порядок, все необходимые предметы были на своих местах. — Ох, здравствуйте! — молодой парень в серой рубахе вытер руки об одежду, скрестил их за спиной и уставился на землю. — Меня зовут Чон Чонгук, сегодня я приступил к работе в Вашей конюшне, — юноша говорил тихо, но четко, его мускулистые руки были напряжены, как и вся его поза. — Что ж, будем знакомы. Надеюсь, ты нас не подведешь, — мягко сказал Тэхен, оглядывая изменения в конюшне — в последний раз он был здесь несколько месяцев назад, за это время территорию расширили, добавив небольшое пространство — его сестры любили ездить на лошадях в безопасной обстановке. — Можете быть в этом уверены, господин Ким, — сказал Чон. Тэхен кивнул, повернулся и, не посмотрев на юношу, зашагал во дворец, чтобы подготовиться к занятию по экономике. К данному предмету он относился с равнодушием — гораздо больше Кима влекло всё, не связанное с политикой, в целом с людьми. С самого детства в душе его имелось желание постоянно ощущать в ушах дуновение ветра, чувствовать, как под одежду, под кожу, щекотливо забирается прохладный воздух, как лошадь постепенно, по его робкому велению ускоряется, спешит вперед вместе с наездником, и у них обоих нет иной цели кроме как продолжать путь. Даже находясь в кровати, Тэхена раздражало отсутствие движения, в его снах он зачастую куда-то бежал, ехал, плыл. Такое страстное желание активности не поощрялось королем, ведь вместо получения теоретических знаний единственный наследник престола пропадал не пойми где, возвращаясь грязным, растрепанным, но счастливым. Мать даже звала лекаря, чтобы тот определил источник «проблемы» — может, с их сыном что-то не так? Но отсутствие концентрации, откровенный скучающий вид во время лекций профессоров поначалу объяснялся юным возрастом и не самым покорным характером. Когда же Тэхену исполнилось двадцать, вовсе зашла речь о зачатии другого наследника — никакие наказания, уговоры, давление не могли заставить Кима усидчиво слушать истории других королевств, а результаты многократных текстов на знание элементарных для принца политических нюансов оставляли желать лучшего. Новый конюх не сразу, но приковал внимание Тэхена. Прошлый работник был закрыт, грубоват, слишком прост и ощущалось, что никакого интереса к лошадям тот не имеет — для него уход за этими животными лишь способ прокормить свою семью. Чон Чонгук же смотрел на благородных существ с нескрываемым восхищением, нежно проводя по их блестящей шкуре и гриве. — Хочешь, вместе прокатимся? — не выдержал как-то Тэхен и спросил конюха. — Как же… на королевской лошади? Мне нельзя, господин… — замялся встревоженный Чонгук, отойдя назад от приблизившегося Кима. — С моего разрешения все можно, — улыбнулся Тэхен, первым запрыгнув на своего коня. Чон с опаской огляделся вокруг, посмотрел на лошадь, которая ему сразу приглянулась: удивительно белоснежная, гордая, быстрая. — Нравится Фелиция? Сегодня можешь поездить на ней, — по-доброму кивнул принц, покрепче схватив поводья. Спустя две недели поглядываний в сторону Чонгука, на его перекатывающиеся под кожей мышцы, когда он чистил лошадям копыта, на его черные, вьющиеся от пота волосы, Тэхен не выдержал и не смог отказать себе в небольшом путешествии по лесу. Конечно, ему не стоило по-приятельски общаться с рабочими. Но тяга к компании в его поездке, необъяснимое влечение к конюху пересилили навязанные нормы морали. Его буквально тянуло к Чонгуку, казалось, что такой человек, из другого мира, в котором нет такой строгости в поведении, манер, приличий, учебы, именно он сможет отвлечь его от привычной действительности. Конюх робко взобрался в седло, и Фелиция с подозрением громко выдохнула через нос. Тэхен подъехал к ней, успокаивающе погладил, и сказал работнику: — За мной. Сначала они медленно выплыли из конюшни на пути к огромному лесу на западе от дворца. Это место являлось вторым обиталищем Кима: он часто засыпал где-нибудь на опушке после изнуряющей прогулки. Каждый раз его находили служанки, ругая за испачканную одежду, купали его в ванне, и только тогда Тэхен мог продолжить сон на мягкой белоснежной постели. И сейчас, подъезжая к деревьям, принц неожиданно пришпорил лошадь, та метнулась вперед, проскальзывая меж растений, пеньков, и Ким слышал, как сзади Чонгук поступил точно также. Тэхену нравилось, что озорство пошло не только от него. Началась своеобразная гонка, хотя о ней не договаривались. Непонятно откуда взявшееся взаимопонимание позволяло им обоим словно читать мысли друг друга, и когда Чон обогнал его, резко развернув лошадь, они чуть не столкнулись. Произошедшее едва не нанесло им травмы, но дерзость Чонгука не возмутила принца. Наоборот, отсутствие правил, эта неожиданность, легкая ухмылка на лице конюха разжигали в нем неведомое ранее пламя. Дальнейшая поездка продолжилась в молчании, более спокойно, словно каждый из них что-то друг другу доказал. Чонгук, конечно, замечал на себе все взгляды принца. Но не знал, как правильно их считывать. Так они и выезжали, раз в неделю. По большей части молчали. Чон радовался редкой возможности прокатиться на прекрасной лошади, а для Тэхена отсутствие надобности в вежливых речах, то спокойствие, которое дарил ему конюх, странная атмосфера, царившая между ними, очаровывали его, избавляли от негативных мыслей и заставляли ждать того заветного дня, когда они вновь смогут помолчать вместе. С каждым разом они все дальше заезжали в лес. Понемногу начал говорить Ким. Про растения, про его приключения на проезжаемых ими местах, и как-то даже признался в зависти к жизни Чона: — Знаешь, у тебя ведь все просто. Выполняешь одну и ту же работу, ни с кем не общаешься, на тебя не хотят повесить судьбу всего королевства. Хотел бы я так жить. Чонгук подумал немного и ответил: — А я всегда завидовал Вам. Я-то сплю на соломе, в дурно пахнущей конюшне. С утра убираю навоз. Кормлю лошадей. Если Вы не катаетесь, вывожу их на прогулку. Это все. тоже одинаковое. Я постоянно в темных стенах. — Поверь, в моей жизни ты бы и дня не протянул, — грустно улыбнулся Тэхен, посмотрев перед собой. Они остановились на полянке, чтобы выпить молока, закусив хлебом и сыром. Уже темнело, но возвращаться не хотелось. После небольшого, но искреннего разговора Ким ощутил, как его еще сильнее тянет к Чонгуку. Он робко придвинулся к нему, коснувшись плечом: — Так хорошо, что мы можем вот так сидеть с тобой, — сказал он зачем-то, следом сразу же постеснявшись проявления своей слабости. Мать и отец к нему нежности не проявляли, лишь упрекали любые его действия. Служанки молча слушали его, боясь что-то возразить, и если отвечали что-то, то глупое, неуместное. А Чонгук умел говорить несмотря на то, что образованием его никто не занимался. Наверное, тягал где-то книжки и читал их на своем сеновале. Вернулись они уже затемно. Оба взбодрившиеся, радостные, что их поездки наполнились неким взаимоуважением. Тэхен перестал засыпать в лесу, вероятно оттого, что душевное спокойствие, которое он ощущал посреди шелеста листвы, он нашел в одном человеке. Его успеваемость улучшилась ради того, чтобы он мог почаще выезжать на лошади. Отец, не одобрявший его дружбы с конюхом, с подозрением смотрел на резко ставшего покладистым сына. Но если простой народ помогал наследнику иметь интерес к обучению, то пускай они видятся пару раз в неделю для совместных прогулок. Подобная вседозволенность раскрепощала Тэхена. Он уже честнее, более открыто выражал свои мысли Чонгуку, который в ответ не боялся возражать, спорить или просто высказывать свое мнение. С каждой встречей Ким понимал, что внутри разрастается что-то тяжелое, глубокое, что вот-вот должно было вырваться наружу. Тэхен осознал: его к Чону очень тянет. Хотелось не только разговаривать с ним, слушать, но и позволить себе большее, тесное, откровенное. Принца будоражила мысль о таком запретном, греховном, что вслух даже произнести не получалось. Он не знал, чувствовал ли конюх то же самое. И от этого непонятный груз внутри отбивался ускоренным ритмом сердца, тяжелел, мешая спать по ночам. В одну из поездок их игры дошли до того, что все-таки лошади скинули их на землю — животным надоели виляния между деревьями и риск их столкновения лбами. Фелиция, лошадь с характером, вовсе ускакала куда-то вдаль, чем сильно взволновала Чонгука. — Ничего, далеко она не денется, найдут, — без малейшего беспокойства сказал Тэхен, сглотнув. Они лежали на земле, глубоко дыша, с лба Чона на шею стекал пот. Его грязная рубаха испачкалась в траве, немного задралась и перекосилась. Он хмурился от переизбытка эмоций, потому что они скакали друг за другом уже около часа, не заметив, как их тела устали. Тэхен лежал и смотрел на Чонгука, бегая глазами по его манящему горячему телу, не зная, как ему перебороть это желание прикоснуться. Чон посмотрел на него в ответ, замедлив дыхание и перестав хмуриться. И что-то в его взгляде дало знак принцу, что тот ощущает нечто схожее. Тэхен осторожно, устало завалился на конюха. Между их телами не осталось пространства, принц опустил голову на широкую грудь Чона, выдохнув. Там, внутри, спокойно, неровно колотилось сердце. Подобравшись выше, Ким робко уткнулся губами в чужой подбородок, и отпрянул, чтобы увидеть реакцию конюха. Тот удивленно глядел на него из-под черных бровей, почти не моргая. Он приоткрыл рот, но ничего не сказал. Тогда Тэхен поднялся еще выше, неуверенно поцеловав мягкие губы, и почувствовав их движение в ответ, уже менее осторожно начал целовать, не теряя тесноту между их телами. Этого было одновременно так много и мало, Ким не знал, что нужно делать дальше, на сколько они оба смогут сегодня далеко зайти. Дерзость же Чона проявилась не только в речах. Ощутив свободу, чужое мягкое тело на себе, он не сдерживал себя в грубости, страстности поцелуев; он кусался, облизывал губы принца, громко и часто дышал, трогал спину Тэхена, сильно сжимая на талии. Принц от этих действий млел, растекался, ватно позволил поменять позиции и оказаться конюху сверху. Эта безмолвность, возможность без слов понять желания человека, распутывала путы целомудрия, все это время сковывающие Тэхена. Оказавшись так тесно там, внизу, где все горело сильнее, чем другие участки тела, Ким издал высокий звук, испугавшись его, хоть и вокруг свидетелем их несдержанности были лишь деревья и влажная трава. Чонгук кусал его за шею, большим пальцем давил на дергающийся кадык, забрался под ткань дорогой рубахи, царапая живот, заставляя Тэхена гнуться навстречу, просить трогать откровеннее, теснее; принц дурел от наставшей наконец близости, закидывал голову назад, чувствуя, что тяжесть, которую он ощущал в груди, сейчас на самом пике, она искрится под ребрами, щекочется, волнуется. А Чон все не останавливался, прижимался к нему снизу, не спрашивал ни на что разрешения, когда грубо взял в руки оба члена, начиная быстро водить вверх-вниз с какой-то правильной скоростью. Тэхену хотелось целоваться, он за рубаху потянул его к себе, впился в рот требовательным громким поцелуем, в котором каждый пытался что-то доказать, рассказать, и никого не волновали последствия. Оба знали, что после этого они уже не смогут как прежде молчать, не касаться друг друга. Что их всегда будет невидимой веревкой тянуть ближе, они будут разгораться и тонуть. Чонгук теперь трогал только Тэхена, считывая каждую эмоцию с лица, наслаждаясь его несдержанностью в выдохах, звуках, даже проявлял нежность, смахивая лезшие пряди и траву в лицо. Ким выглядел так красиво с красными губами, щеками, слезами в уголках глаз, что Чон не мог перестать двигать рукой, доставлять удовольствие, потирая большим пальцем первичную жидкость у самой головки, чувствуя, как член принца увеличивался в размерах и вот-вот должен был достичь разрядки. Тэхен же, считывая в глазах конюха ласковое обожание, рукой коснулся и его тоже. Чонгук на это дернулся, прикрыл веки, выдохнул, замер. Он не собирался останавливаться, но такие желанные руки заставляли его трепетать, и только спустя несколько движений Чон все же продолжил доставлять принцу удовольствие. Тэхен забрался под рубаху, с удовольствием обхватив твердые мышцы спины, проводя по ним рукой, спотыкаясь о позвоночник, сжимая ягодицу. Оба красные, растрепанные, они смотрели друг другу в глаза, целовались, царапали тела, ибо страсть заставляла их действовать немного по-животному, инстинктивно желая оставить что-то, напоминающее о произошедшем. Словно кто-то из них мог такое забыть. Их громкое дыхание, казалось, было слышно издалека. Оба не сдерживались, выливаясь наружу высокими нотами, Чонгук, обессилев, уткнулся горячим мокрым лбом в оголившееся плечо Тэхена, двигая рукой резче, более рвано, что делал и принц, не дразня, отдавая все и сразу. Первым кончил Чон, больно укусив Кима в плечо, и тот закончил следом, то ли от укуса, то ли от громкого рыка, слетевшего с губ Чонгука. Конюх медленно и устало откатился на спину, глубоко выдыхая. Они молчали. — Я не жалею, — громко и уверенно сказал Чонгук, отдышавшись и серьезно взглянув на Тэхена. Тот не смотрел на него, прикрыв веки. Затем повернулся к Чону.

И в глазах его плескалась беззащитность.