Gekokujo

      Мальчик медленно вздыхает. Воздух холодный, ледяной и отдает в легкие болью. Ржавый клинок – символ того, что у него где-то есть дом, где-то где не пещера Скирк, где нет чудовищ и убийств – иногда ему кажется, что тот дом выдумка – не дрожит в его ладонях. -Ребенок, - женщина зовет его к себе. Она никогда не спрашивала его имени, он никогда не говорил. Поэтому просто ребенок. Ей все равно не к кому больше тут обращаться.       Он не подходит к ней сразу, – никогда не совершает ошибок, которые совершал в начале знакомства – подбирается осторожно, тут же отбиваясь от брошенного в его сторону кинжала. Оскал Скирк выглядит острее любого из ее клинков. -Смотри, - она подходит сама, нежно – пугающе – касается медной проволоки его волос, перепирает пряди. Мальчик замирает испуганным зверьком, готовый в любой момент вцепиться в ее руку. Он хочет выдрать кусок ее плоти, сожрать его, как они поедали плоть тварей вокруг. Становится холоднее – становится тяжелее дышать, - Ты должен идти туда,       Ее голос – надрывом над Бездной, громче шепота в его голове и всего вокруг – слишком ласковый для его учительницы, мальчик замахивается ржавым клинком почти полощет ей по руке. Скирк лающе смеется – ее смех вплетается в песни, которые поет это место, в тени, которые укачивают его, как в колыбели. -Ты должен идти туда, на свет. Ты понял меня, мальчик? – ее голос наливается сталью, когда он трясет головой и рычит на нее, -Я не спрашивала твоего мнения,       В конце концов, она хватает его за шкирку и тащит, под вой, страшный рокот, который издает, кажется, вся Бездна. Даже ей, – жизнь на острие меча, танцы в темноте под звуки клинков - прожившей сотни лет в этом месте хочется сбежать и спрятаться, а он – он рвется в черноту, извалянную в звездной ледяной крошке. Скирк слышит скулеж всех тварей в этом мерзком месте, но громче прочих вопль ребенка, который свалился ей на голову три месяца назад. -Хватит! Отпусти меня! Скирк, отпусти! – воет он раненным зверем, дергается, вырывается – обезумевший звереныш, злобно думает старая воительница. Его тело ломает порчей, которую в избытке дарит ему тьма этих мест, он рвет металл доспехов из Кхаэнрийской стали черными когтями, как тонкий лист бумаги.       Прожившая в одинокой тьме сотни лет, она не говорит ему успокоиться, не объясняет ничего из того, что делает, – Скирк великолепный воин, великий мастер оружия – уже давно не человек, и ужасный учитель – вместо этого она тяжело бьет его по голове, чтоб ребенок не дергался.       Только когда он утихает, Бездна вопит еще громче, она заливается в уши Скирк черным маревом – душным и зыбким – почти как слезы. «Он наш» «Верни его нам» «Не забирай у нас его» «ОТДАЙ»       Скирк идет прочь, тащит мальчика на руках, и скрежет Бездны стихает, сменяется ослепительной белизной проклятых снегов, их скрипом, тяжелым завыванием ветра в кронах. Она не впервые видит свет, но ей, как любой бездновской твари, он противен. Мальчику еще нет. Он еще не успел забыть ледяную белоснежную смерть и скрипучий мороз.       Скирк ненавидит сияние дня, ненавидит блеск снега, но забывает об этом, разглядывая дитя, которому стала наставницей – первому и единственному – и улыбка – не искаженный в густом бездновском безумии волчий оскал, но что-то непривычное, цветами застывает в вечности последний выдох – касается ее губ. -Однажды Бездна позовет тебя обратно, а до тех пор – будь счастлив, - ее слова уносит ветер, они сливаются с шумом еще не скованной льдами безумной реки. Благословение дрянных божеств – голубой камень в серебре – воительница вкладывает в чужую ладонь, и дарит последнее доказательство своей привязанности – кинжал – четырехлучистые звезды, закат умирающей нации и отражение безбожия – прячет за его пазуху, оставляя ржавый от крови клинок рядом с его рукой.

***

      Аякса из Морепеска, пропавшего два дня назад в ледяном лесу, находят мать с сестрой. Аякс из Морепеска – робкое отражение рассветного солнца за морем – превращается в безумное чудовище. Тот, за кем следует хаос, тот, за чьей спиной, цепляясь когтями за обманчиво-тонкие плечи, поет и смеется тьма, тот, на чьих губах расцветают ядовитые стальные цветы, когда все в мире заливается плачем и кровью.       Аяксу тринадцать, когда Скирк выволакивает его из Бездны – объятия тьмы теплее пуха, шепот в ушах расцветающим счастьем – в мир, полный чудовищ пострашнее существ тьмы и безбожия. Он ненавидит всех вокруг, мечтая ночами – холодными и вьюжными, бессовестные непрошенные гости в его мыслях и идеях – вспороть отцу глотку, вынуть из матери кишки и разбросать их по всему дому, а потом подвесить на них младших сестру и братьев. Аякс дышит безумием. Аякс упивается мечтами о том, как кровь зальет ему глаза и уши, как остекленеет взгляд всех вокруг него. Как Бездна воцарится в этом отвратительно скучном месте. Всякую такую мысль прерывает теплое объятие и смех – переливы колокольчиков и едва слышный звон колоколов в часовне на краю деревни. Тоня.       Когда тьма не шепчет Аяксу о том, что она – такая маленькая и хорошенькая – чудесный блеск голубых глаз, созвездия веснушек на щеках – прекрасно бы смотрелась, болтаясь задушенным тельцем под потолком, он любит ее. Он не чает души в ее улыбках – доверчивых и невинных, преданных. И дышать становится проще даже в этом аду, пропитанном вечным ослепляющим холодом.

***

      Клинок – серебро звезд, древние песни призраков, оставшихся под землей бесчисленной жертвой – подарок наставницы, не единственное вещественное доказательство ее существования, но самое безболезненное, Аякс полощет себя по ладони им всякий раз, когда понимает, что в темноте поет песни на мертвом языке – те же, что пела Скирк у огня в короткие минуты отдыха. Милосердие! Милосердие! Между смертными Нет великого счастья прочного: Демон тот, что рвет паруса ладьи, В бездне горестей топит счастье, Как в волнах ненасытно злых…*       Слова древних песен врезаются в его кожу, но он помнит, как ненавидела Скирк эти песни, как яростно выбивала из него обещание никогда больше не петь их, и как – застывшая в своей дикой печали, с остекленевшими звездами глаз снова и снова произносила эти слова.

***

-Ненавижу, ненавижу, ненавижу, я правда вас всех ненавижу – запально шепчет он, вколачивая здоровых мужиков в снег, ломая кости и разрывая голыми руками кожу, - я так ненавижу вас всех, я не шучу, - напевает он непонятный мотив на языке мертвых еретиков. Гул под кожей усиливается.       Никто не способен утолить его голод, все вокруг слабы, новорожденные щенки разрыва – и те опаснее, и Аякс ненавидит их всех, слабых, бесполезных, неспособных сразить его – пацана четырнадцати лет. Толпа вокруг молчалива, но он слышит бешеное биение их напуганных сердец – слышит и не может не улыбнуться – она такие жалкие, так бояться за свои хрупкие жизни, но продолжают смотреть, как снег окрашивается кровью, как жестокая улыбка превращается в оскал отвращения.       Его отец среди них, – замерших в ожидании близкой гибели, но не бегущих, слишком испуганных – Аякс слышит, как прерывается его дыхание, как сбивается с ритма сердце, как безвольно сжимаются и разжимаются кулаки. Отец был всем для Аякса. Героем. Учителем. Примером. Идеалом. Аякс ненавидит его.       Когда он сдергивает мальчика – победителя, волка среди овец – с туши одного из мужиков, пронзая перепуганными злыми глазами. Когда бьет наотмашь по лицу с криком. Когда пятится назад, потому что Аякс не увернулся и ему смешно. Смех ребенка пронзительный и больше похож на истерику. Аяксу плевать. Аякс ненавидит.

***

-Так больше не может продолжаться, Настя, ты знаешь, что нет, - он слышит голос отца в гостиной. Не громкий, но полный страха и отчаяния. Аякс знает, что это значит. -Он наш сын, Максим! -Эта тварь не наш с тобой сын! Пора признать, что Аякс умер в том лесу, а то, что вы с Тоней привели – демон с его лицом!       Чудовище, смеется в темноте мальчик. Я чудовище, всхлипывает он, но где ты был, когда я им стал? Тьма утешающе ложится на плечи пуховым одеялом. На следующий день отец отводит Аякса на ближайший полигон Фатуи, продает его в армию за бесценок, пряча глаза.

***

-Мне нужно знать, что твой щенок умеет, - громогласно говорит мужик в маске, за которыми не видно глаз. Аякс понимает, что его это бесит.       Передо мной воин, думает он, или боязливая шавка?       Вот только мысль не удерживается в голове и покидает рот, до того, как мальчик успевает это осознать. Мужик, очевидно, приходит в ярость и хватается за молот. Отец хмуро смотрит на него - разочарование океаном. Что ж, ему придется смириться, Аякс тоже им разочарован, так что у них тут все взаимно. -С тобой одним? Старик, ты же не думаешь, что справишься? – издевательский тон патокой и ядом разливается, стекает с его губ, по улыбке – оскалу, острому краю Бездны, -Эй, - мальчик оборачивается на полигон к застрельщикам, - присоединяйтесь если не боитесь!       Он слышит смех, видит абсолютно не впечатлённые повеселевшие лица под масками. Ни у одного из них он не видит глаз, и это приводит Аякса в бешенство. Вода под его пальцами послушная и ласковая – хищная и смертоносная – сплетается в клинок, мужик с молотом, кажется командир, что-то бормочет о самодовольных мелких ублюдках, которым не мешало бы поучиться манерам.       Тяжелый металл со свистом приземляется на место, где мгновение назад стоял ребенок, с такой силой, что снег превращается в воду и промёрзшая земля трескается. Молотобоец разворачивается, замахиваясь оружием, но ребенок оказывается сбоку. Вода режет доспехи как бумагу.       Аякс не улыбается, когда противник падает, не выстояв и двадцати секунд, смотрит глазами пустыми – развернувшаяся тьма Бездны о песнях грязным шепотом, хрустом костей. Смотрит на отца, – кажется, что сквозь него – и улыбается внезапно так светло и ласково – не было исчезновения в лесу, не было окровавленных ладоней и хаоса тьмы влажным дыханием в загривок.       Через мгновение он уже на полигоне, еще одно – против него подняты ружья и молоты, еще одно – и уже сложно понять в водовороте и блеске воды скользкие падают, встретившись с чудищем, которое Максим называл сыном. -Этого мальчика ждет великое будущее, - вкрадчиво произносит старческий голос за спиной ужасающегося отца.       Пятый Предвестник Фатуи Пульчинелла наблюдает за Аяксом с улыбкой, которую сложно не назвать оскалом. Но у него кровь стынет в жилах, волосы на затылке встают дыбом, старый дворф узнает в каждом полушаге, в каждом движении учение темное и пожирающее – Бездна заливается хохотом, танцует босая среди тел и улыбается. Ребенок на середине поля, вымазанный кровью – улыбается ей в ответ. В шестнадцать Ее Величество Царица дарует Аяксу из Морепеска новое имя. В шестнадцать Аякс становится Чайлдом Тартальей. Самым молодым и самым смертоносным предвестником в истории организации.