То, что не убивает

      Миша не любил кладбища. Ну как не любил, больше выебывался. Относился нейтрально, но не работал на них. Пока другие люди, типо чернокнижников или медиумов, радостно бежали работать именно туда, Миша предлагал работать там, где удобно людям. Ему нужен их комфорт, а не энергетика, которая в отличии от него, жадно требовал Андрей. Когда стало ясно, куда они едут работать, у Андрея моментально загорелись глаза. Миша же тему смертей не обходил, но работал с ними меньше. Его это задевало, давало почувствовать всю боль, что терпели люди, когда-то любившие. Видеть через что прошли люди, которые просто хотели быть счастливыми, было невыносимо. Понимать, что кто-то здесь лишился ребенка было невыносимо. Кто-то потерял любимого человека, с чем не может смириться. А кто-то остался без последнего понимающего человека в самый трудный период. Потому на кладбища он ходил теперь только порчи и привороты снимать, проклятия, или еще что подобное. А остальную работу гордо скинул на Андрея.       Миша еще давно понял, как же хорошо работать с Андреем. Во-первых, во всю эту тему он его и привел. Только в последствии они ушли на ответвления. Андрей занимался поиском энергетики, жжением свечей, изгнанием и упокаиванием душ. Он смотрел через свою призму мира, общался с мертвыми, видел и понимал, что делать. И пока все считали, что он с каждым годом все дальше и дальше от мира живых и адекватных, Андрей взрослел, чувствовал и развивался. И раскрыться мог полностью не на показ, когда кто-то из друзей на общих пьянках просил погадать или про судьбу рассказать, а когда работал с людьми. Когда был полностью спокоен, нейтрален, в комфорте и на своей территории. И Миша мог видеть его таким. Таким другим. Другие не видели то, что видел Горшок. Самоотверженность, боль в глазах, чувственность и жизнь, которая кипела в венах. Андрея целиком не видел никто. Никто кроме Миши.       Андрей посвящал его в самое начало, то что стоило делать, чтобы развиваться, но при этом не забывал подкалывать и смеяться. У Князя в принципе была особая любовь к подтруниванию. В какой-то момент они договорились практиковаться. Брали фотографии, самые разные, из каких-то семейных альбомов, вырезки из газет с людьми или вещами, что-то ходили и распечатывали. — Бля, понять не могу, что тут, — свел брови Миша.       Он уже битых пятнадцать минут рассматривал белый конверт, пытаясь понять, что туда положил Князь. В голову лезли странные картинки, то живое, то неживое. А Князь полностью стараясь не заржать сидел напротив. Мысли, блин, путал. — Ну не живое вроде, — снова сказал Миша, проводя по конверту ладонью, — но грудь есть. Прям могу потрогать, — говорил Миша, делая движения руками, как будто кого-то откачивал.       Князь сидел молча, наблюдая за парнем. Из последних сил старался держать нейтральное лицо, понимая, что там видит Миша. Уголки губ предательски растянулись в полуулыбке. — Там че…утка? — не понял Миша, жмурясь, чтобы лучше увидеть. — Дрюх, ты ахуел?       Андрей не сдержался, угорая в голос. Найти старую зарисовку утки в тетрадке и положить ее в конверт казалось чем-то гениальным.

***

      Миша же пошел не в духовность, а к людям. Читать их чувства, эмоции. Он это мог, он этим пользовался. Он общался с теми, кому правда нужна была помощь, успокаивал, объяснял какие-то вещи. Часто работал с подкладами, проклятиями и неудачными приворотами. Сначала в азы его погружал Князь, но со временем он, Горшок, стал отдаляться, понимая, что не все вещи, которыми занимался Князь, подходят ему. Он не был готов умирать каждый раз внутри, проницаемый болью. Он был другим, он отличался от Князя, потому способами работал своими. Развивался тоже сам, иногда приходя к Князю за помощью. Чаще за утешением. Он обладал невероятной эмпатией. Раньше думал, что это так, черта характера, и есть она у многих, просто из-за стеснения ее многие маскируют за безразличием. Когда же копнул вглубь эзотерики, когда уже не год изучал и познавал на что сам способен, он прихуел, когда узнал, что это так не у всех. А еще прихуел, когда после даже короткого тактильного контакта с человеком, чувствовал его эмоции. И ладно если это был человек спокойный, думающий о своем, в адекватном состоянии. Но как-то он вплотную стоял к девушке в метро, от чего почувствовал незамедлительное желание вскрыться. Откуда оно тогда появилось было не ясно. Потому что он реагировал так не на девушку, а на ее чувства. И если он почувствовал, как она хочет умереть, то внутри она уже точно была мертва. Было больно, а еще больнее осознавать, что ей хуже. Когда был на выезде, общался с людьми, которые просили что-то рассказать, связаться с мертвым, он чувствовал душевную боль. Люди всегда кого-то теряют, это норма, как бы больно это не звучало. Просто он видел страх в глазах девушки, у которой умер любимый и не мог пережить это спокойно. С тех пор они решили работать вместе.       Мише нужна была поддержка. Просто чтобы кто-то был рядом. Просто чтобы знать, что ты в безопасности, что ты в комфорте и никто не выдернет тебя из этой зоны комфорта. Потому что он импонировал эмоции Князя. Князя, который его любил. Не отпускал и очень сильно дорожил. Он делился своим спокойствием, отдавая его Мише, не беря ничего взамен. Ему нужен был только Миша. Спокойный, здоровый, психически и физически. Чтоб он был рядом и сам радовал обычного человека. Все это Миша чувствовал, чувствовал благодарность и чрезмерную заботу и нежность. На легкие вопросы они ездили по жеребьевке, по настроению, по желанию выйти из дома. Порчи там всякие снимать, то что делается механически. Сильно энергии это не забирало, так что он счастливо делали это изо дня в день. Иногда все-таки попадались серьезные работы. Там было и интересно и то, над чем можно было подумать или открыться полностью. Развитие и совместный труд. То, к чему они вместе шли. Но такая работа была впервые. Самое сложное за что они брались это история о девушке, которая сбросилась и ее парень не мог понять почему. Со стороны Миши эта работа была трудная, потому что парень ее любил и внутри скреблись кошки. Тогда они сидели долго, ревели, потому что Андрея не было рядом, он не мог затушить свою боль, мог только ждать и успокаивать парня. Он не мог понять, как так вообще произошло. Она была жизнерадостной, перспективной, радостная. Она строила планы на будущее, планировала окончить институт, они хотели поженится. А в какой-то момент ее тело, бездыханное, лежало на земле. Официальная версия следствия: самоубийство. Он не верил. Не мог смириться. И Миша держал его за обе руки, слушал, понимал, успокаивал и давал пережить любовь. То, чего он был лишен. Андрею тогда тоже было очень трудно. Дух совершенно не хотел приходить. Еще и место было специфичное. Не один человек умер. Дом старый, там люди еще при блокаде умирали. На это он смотрел, общался с таким количеством неупокоенных, бегающих без жизни, без смерти. Когда нашел ту, что нужна была, она молчала. Молчала и все. — Почему такое может быть? — спросил в какой-то момент парень. — На нашей практике это обычно суицидники, — ответил Андрей, зажигая свечу. Он не слышал всей истории, оставив работу с живыми Мише, потому не понял, почему парень резко задрожал.       Тогда это был трудный день. Они работали около пяти часов, до поздней ночи. Потому домой завалились только часа в два, мгновенно падая и засыпая в обнимку, чувствуя тепло тел. Они гордились собой. Миша, работа которого заключалась вообще в психологии с более глубоким пониманием дела, помог парню, залечил дыру внутри. Внушил, что есть ради чего жить. Она хотела бы чтобы он жил дальше, жил полноценно, за себя и за нее, ради нее. Андрей тогда все-таки разговорил девушку. Да, это был суицид, но ее до него довели. Ее все довело, оценки, родители, зависимость. Тогда парня передернуло. Она была зависима от наркотиков. Она просто приняла дозу и прыгнула. Подумала, что так будет легче всем. Она не хотела смерти, она просто не хотела жить. Депрессивный период во время ломки. И никто в этом не виноват. Парень тогда перестал чувствовать что-либо. Он не знал про ломку. Он не уберег. И эти мысли снова заполонили мозг. И Миша, теперь на пару с Андреем, объяснили. Каждый как мог. И парень вроде успокоился. На всякий случаи Миша провел сеанс гипноза, чтобы выбить из головы мысль о смерти и вине. Они довели его до дома. И теперь парень жив. Женился недавно. Смог.       Вспоминая это, Мише становится так плохо, но в тоже время так хорошо. Они пережили пять часов, а по ощущениям пару лет. Стали взрослее и опытнее. Стали ближе и важнее. Благодаря этому они до сих пор живут, живут так, как многие бы позавидовали. Интересно, красочно. Хорошо было. Всегда. Все вело к одному. Теперь им пришло письмо о помощи и они связались с девушкой по телефону. Раньше они работали, дай бог, с одним, максимум с двумя, умершими, и парой тех, кто помнил. А теперь к ним обращалась целая деревня. Село какое-то, маленькое очень. Три улицы, два оврага. Сказали, что в селе совсем беда. Люди умирают. Люди хоть и везде умирают, но тут слишком часто, по одной и той же причине. Суицид. У всех. Умирают молодые сильно, те кто жизнь то не прожил. И ладно бы глупость: утоп, алкогольное опьянение, упал откуда-то. Но нет, суицид, натуральный. Лезвием по вене. Причины не ясны. Письмо первым прочитал Князь. Миха на него посмотрел, как на умалишенного. Бывало всякое конечно, но такого не бывало. И Миша все-таки согласился. Подготовились тогда хорошо. Взяли все самое важное, сели в машину, которую Миша водил после пары десятков случаев в метро, и поехали. Целых шесть часов дороги в одну сторону. Миша поклялся самолично устроить домашнюю поножовщину, если дело окажется неправдивым, а приколом второклассников. Дорога оказалась более чем приятная. Они ехали, пока Андрюха накидывал новые строчки. — Че ты там пишешь-то? — в какой-то момент спросил Миша, которому ехать в тишине казалось невыносимо скучно. — Да как обычно, мужики бабу съели, — отмахнулся Андрей. — Положим потом на музыку.       Миша заржал в голос. Вся любовь и причастность Князя к эзотерике отражалась и на творчестве Князя. Только он скорее смеялся над всем и вся, показывая, что ведьмы и вампиры реальны. Он понимал, это все бред, но все же писал и писал. Когда на это наткнулся Миша он рассмеялся. По-доброму рассмеялся, как только Миша умеет. Самое главное, что он для себя понял, по Андреевским рисункам и стихам нельзя изучать магию. Там он, как мальчик со сказками, а не взрослый медиум, который людям со смертями помогает. Но каждый раз это выливалось в новые и новые стихи, сказки, басни, иногда комиксы и прозу. Миша, обожающий играть на гитаре и кипящий своей идеей панк группы, взял стихи за основу и начал писать на них музыку. Его не назвать очень хорошим музыкантом, но он рос, учился, а главное не отступал. Для него его идея была важна, она была главным, что вело его. И Андрей ко всему, что бы он не делал, относился с особым трепетом. Они жили одним, они жили так, как не живет никто. Одними мыслями, давно уже переплелись и оставались одним целым, продолжением друг друга. — Давай только не бабу, — сказал Горшок, — жену. — Жену? — улыбнулся Князь. — Ладно, жену, так жену.       Остальная часть дороги прошла отлично. Андрей дописал им новую песню и они набросали мелодию. Миша заставил полностью рассказать про дело, на которое они едут, потому что Андрей сто процентов перестраховался миллион раз и перечитал все, что только мог. Работу с людьми для большей информации все равно отдаст Михе, потому что «ну смотри, зацени какая тут энергетика, а, че? Люди, ну Миш, это ж твоя это…как его…специализация, во, короче давай тут, я пошел демонов своих дурацких изгонять». Ладно, конец он уже сам допридумал, хотя на самом деле так и слышал. Князь все что знал рассказал, фотки показал, на которые Миха радостно отвлекся, не смотря на дорогу. Горшок со всем ознакомился, пару раз закатил глаза. — Андрюх, мы хоть туда едем? — спросил Миша, который выехал на абсолютно безжизненную дорогу. Даже птички не пели. — Да туда, — ответил Андрей, которому поручили смотреть на карту, потому что у Миши географический кретинизм, — вроде… — Пиздец, мы в пизде какой-то, ладно если что я это…гипноз знаю, ночлег найдем. — Как тебе вариант с кладбищем? — улыбнулся Андрей. — Ой, лучше иди нахуй, — отмахнулся Миша. — Мне хватило твоих ночных практик, блять. — Ладно, молчу, нам направо, — машина съехала на другую дорогу.       Место было ужасное. Лично для Миши, который привык к громкости, к энергии залов, полных фанатов и случайно попавших зрителей. А не к тишине. К гнетущей. Андрей же наоборот был доволен, как кот. Может потому что он пол дороги спал, потому что его разбудили в семь утра, а может потому что он весь мир любил, и спокойный в том числе. Они пошли по улицам, от чего Мише становилось только хуже. Андрей же шел спокойно и уверенно. Андрей был таким всегда, свободным, спокойным, адекватным. Найдя нужный дом, они постучались. Им открыла женщина лет сорока, пропустила в старый деревенский домик. Там была та самая девушка, Алена. Молодая, рыжая, очень красивая и не очень счастливая. Она с ними познакомилась. Когда вспомнила о том, что гости ехали издалека, предложила поесть. От этого парни не могли чисто физически отказаться. Во-первых, да, они были голодными, просто невозможно голодными и немного уставшими. Во-вторых, их спросили чисто из приличия, их бы все равно накормили, так было устроено. Так что через пять минут они уже сидели за столом и радостно хлебали супчик, слушая какой-то рассказ от местных. Пришли в основном женщины и с ними, видимо за компанию, два мужика. Женщина, хозяйка дома, описывала как они вообще живут, какие-то истории из жизни, и Андрей слушал и участвовал в диалоге, в отличии от Миши. Тот сидел тихо, глубоко в своих мыслях. — Дюх, — в какой-то момент шепнул он. — М? — так же шепотом спросил Андрей, когда женщины общались между собой. — Тут умер кто-то, — тихо сказал Миша, отхлебывая чай. — Если б ты хоть половину слушал, то это бы давно понял, — усмехнулся Андрей. — Да нет, я не вообще, а именно здесь, — дал мысленный подзатыльник Миша. — В доме? — На кухне.       Миша говорил тихо, а мир вокруг как будто бы мерк. Тишина наполняла голову, оставляя холодный след. Андрей давно должен был к этому привыкнуть. Он уже не год знает Мишу, работает с ним, и скоро год, как они живут вместе. Должен был привыкнуть, но не привык. К Мише вообще было невозможно привыкнуть. Он каждый раз выкидывал новое и новое. И он был просто Мишей, Мишенькой, родным таким, и любимым всем сердцем. — Миш, Андрей, — обратилась к ним Алена. — Как освободитесь я вас до домика проведу.       Андрей улыбнулся и пообещал примчать как только они освободятся, но парней все не хотели отпускать местные. За столом их собралось около семи и разогнать всех по итогу смогла только Алена, на что парни были очень благодарны. Девушка их проводила до гостевых домов, которые им дали бесплатно. Было приятно и добавляло серьезности ситуации. Была договоренность, что сначала пойдет Андрей, смотреть землю, узнавать что, да как, а Миша пока отдохнет. Хоть им и нужно было быть рядом, полноценно работать вместе они еще не умели. У одного было одно виденье той, или иной ситуации, и второго другое. И найти то, что было правдой в их случаи трудно. Все было правильно, болезнь не бывает по одной причине. Но принимать мнения друг друга они часто не могли. Ну вот не могли и все. Характеры не позволяли. Потому договорились, что сначала пойдет Андрей, чтобы своим виденьем узнать о ситуации, потом Миша, составляя свое мнение. Потом договорятся.       Так что Миша удобно лег на гостевую кровать, желай подремать пару часиков. Андрей же направился за Аленой, предварительно взяв с собой рюкзак. Миша улегся, совершенно не замечая, что заснул. Образы лезли странные, непонятный. Парень какой-то молодой, бегает повсюду, водку пьет, Михе предлагает. Как подростки залезают на гараж. Тот не дурак, еще и панк, соглашается. Водка как вода идет, ни запаха в ней, ни вкуса, ни свободы. Парень говорит о чем-то, и Миша слушает, внимательно, не перебивая. Не, водка точно паленная. В идеале Миша бы уже двадцать минут задвигал про идеи анархизма, панк музыки, эзотерики, а не слушал про несчастную любовь. Почему там любовь несчастная Миша так и не понял, понял, что паренька Женя зовут. — Слушай, скажи ей, что я ее люблю, и чтоб она жила нормально, — в какой-то момент просит Женек. — Че, а почему я-то, е-мое. Я в романтической части вообще плохой. Ты сам ей в любви признавайся, — отвечал Миша. Зачем он, почему он. Он же обычный дворовый мальчишка, пусть Женя сам свои проблемы решает. Ну то есть он конечно поддержит. Советы какие-нибудь даст, креативное мышление свое будет использовать. — Да не, Мих, ты сейчас не поймешь, но ты это, запомни, пожалуйста, — сказал Женек и спрыгнул с гаража, где они сидели. — Извиниться мне перед ней надо. — Сам сходи, а то она еще сильнее тебя ненавидеть будет, поругались и помиритесь, — отмахивался Горшок, хотя уже скорее призывал парня к ответственности. — Не могу я, я тут вечно виснуть буду, пообещай, что ей скажешь, ну пожалуйста, — умолял парень. — Как все у вас сложно, хорошо, что я никого не люблю, — улыбается Миша, поднимая бутылку и отпивая из горла. Он чувствует счастье момента и тоску одиночества, как будто у него отняли какую-то важную часть. Непонятное чувство молодости и вечной свободы. Свободы от отношений, от мест, от понятий. — Миш, — мягко отозвался голос Жени, — Миша…       Но он не успел что-то сказать, может и не планировал, может просто просил и звал. Тем не менее Горшок оказался не на крыше, а в кровати. Весь холодный и взвинченный. Его разбудил громкий звук открытия двери, от чего он непроизвольно дернулся. В уголках глаз застыла какая-то влага, а спокойствие исчезло, чувство умиротворения растворилось в тоне Андрея. Тот пришел взвинченным и немного злым. — Мих, я пришел, ты это… — Князь начал заходить в комнату, — ты спишь? — Да нет, просто отдыхал, — отмахнулся Миша и встал, слегка покачиваясь. — Подремал. Прикинь, мне приснилось, что я снова пиздюк и сижу, пью водку на гараже. И мне лет пятнадцать. И я еще в школе учусь…

***

      Миша стоял около дома. Обычного, деревенского. Он был аккуратно выложен досочками, а вокруг крутились люди. Пришло в общей сложности десять человек, шесть женщин и четверо мужчин. Они все стояли полукругом, давай медиуму смотреть на себя. Миша смотрел каждому в глаза, пронизывал взглядом, под которым некоторым становилось некомфортно, а некоторым наоборот, как с родным. В каждом человеке он видел начало смерти, не понимал откуда оно берётся. Почему все эти люди в тайне хотят умереть, кто-то еще самостоятельно этого не понимая. У них у всех заложено страдание, хоть по мнению Михи это было заложено у любого русского. Он еще раз обошел толпу, внимательно всматриваясь в каждого и принялся работать с мертвыми. Ветер перестал дуть, потому он нашел свободное место на земле и вытащил атрибутику. На саму землю он положил зеркало и окружил свечами, которые ярко отражались у него в зрачках. Он осмотрелся. Работать было трудно, потому что с суицидниками в принципе трудно, они болтаются где-то между небом и землей, и не поговорить нормально, и не узнать ничего. А Мише надо было, потому пошел проводить обряд, чтоб людей разговорить. Вот что им так везет то на самоубийц?       Люди смотрели вначале с опаской, и ясно почему. Отправлять Андрея первым было хорошей идеей только со стороны Мишиного комфорта и отдыха. А со стороны людей и общества это было опасно. Он своими практиками редко пускал надежду людям. И сколько бы Миша не любил своего Дюшу, но в плане работы он его проклинал. Он наверняка уже тут всех запугал проклятиями родовыми, демонами и гнилой землей. А люди и так уже без надежды, даже не живут, существуют. А он еще им подкидывает. Ну вот как так можно? Поэтому Миша зовет каждого по отдельности и рассказывает, про близких, про жизнь и смерть, про надежду. Пришлось размяться и пройтись по деревне, осматривая места, к которым вели покойники. Это были места их смертей. Просьбы все передает, обещания исполняет. Боль понемногу исчезает из чужих сердец, плавно переходя к Мише. Он на это никак не реагировал. Уже наученный, так что не обращает внимания. Он улыбался и говорил все больше и больше. Он коротко со всеми попрощался, назначая встречу вечером на кладбище. По памяти вернулся к дома, около которого стоял Андрей, куря сигарету и укутываясь в какой-то плед, который скорее всего нашел в шкафу.       Миша особо дом не осматривал, но понял, что он очень гостевой. Раньше город был курортный, сейчас плохая репутация, редко кто приезжает. Мише было все равно, он устало подошел к Князю, скидывая рюкзак куда-то на землю. Когда шел к людям и ритуалил чувствовал поток энергии, а сейчас она как будто закончилась. Он, не долго раздумывая, подошел ближе, обнимая Князя. То сделал последнюю затяжку и выкинул сигарету куда-то в ноги, на сухую землю. А сам приобнял Мишу, держа за плечи. Он выглядел немного истощенно, хотя скорее просто устало. Наверное Андрею стоило бы пойти с ним, поддержать, но Миша не давал, говоря, что какой-то аспект работы надо ему сделать самому. И Андрей все понимал, прижимая к себе в знак поддержки. Миша сгорбился, утыкаясь носом куда-то в Андреевскую грудь, вдыхая его запах, родной такой. Андрей коротко поцеловал в темную макушку, скрещивая руки за поясницей, укрывая пледом. — Долго меня не было? — спросил Миша, поворачивая голову, утыкаясь в чужую грудь ухом. — Четыре часа, — ответил Андрей, заботливо убирая черную прядку за ухо. — Сколько?! — переспросил Миша. — Устал? — прошептал Князь. — Жрать хочу, прям не могу, — ответил Миша, отлипая от парня. — У нас есть сосиски, хлеб, майонез, — сказал Андрей, проходя в дом и жестом зазывая за собой Мишу. — А, еще я макароны в местном продуктовом купил, надо сварить только.

***

      На закате они стояли у ворот погоста. Для них уж неделю такое слово как «закат» казалось чудесным. Они устали от постоянного света в окнах, который мешал спать, даже самые плотные шторы не справлялись. Так что подходя по указаниям местных к кладбищу, резко стало хорошо, как будто погрузились в атмосферу юности, когда только свой путь начинали, рука об руку. Андрей встретил всех улыбкой, а Миша нейтральным лицом. Даже и не понятно было, кто из них ближе к народу. Андрей сразу же направился к могиле, не смотря на темноту и полное незнание большого пространства, он шел безошибочно и быстро. Люди бежали за ним в шоке. Их в этой теме было просто чем-либо удивить, но этой способностью Князя даже Миша всегда поражался. Но на этот раз он шел сзади, скорее даже плелся за девушкой. Днем он ее не видел. На вид ей было лет шестнадцать-семнадцать, вроде взрослая, а вроде еще совсем ребенок. Вспоминая себе в этом возрасте, Миша так еще и не определился. Просто она чем-то его привлекала, с энергетической точки зрения. С любых других его уже не один год привлекал только Князь. Но она казалась смутно знакомой. Он решил ее не пугать, но поставил в голове пометку обязательно с ней отдельно поработать. Он шел за Князем, пока он не нашел нужную плиту. Миша его застал уже за изучением земли. — Мистер геолог, можно узнать вашу точку зрения? — спросил Миша, проходя вперед. — Мой диагноз: проклятие земли, — сказал Андрей. — Я пока ходил, видел парня, такого взрослого уже, скорее мужчину, ему тридцать при смерти было. Это его могила. Тут же рядом похоронен его отец, который при смерти проклятие и наслал. — Че? — не понял Миша. — Он умирал от пулевого ранения, давно еще, и пока в предсмертных агониях был, кричал, так и проклял. На них всех это по немного переходит. Тут умирают то молодые, все из-за одного, потеря крови. Он от этого же умер. — Не, Дрюх, не мог он. Он же не ведьма какая-нибудь, он не мог это просто при смерти сказать и уже сколько лет тут люди умирают, проклясть землю даже мы с тобой не с первой попытки сможем, а тут человек обычный. Ну какое нахуй проклятье? — Мих, ты совсем ебнулся? При смерти у человека мощнейший энергетический выброс. Такие проклятия бывают, и снять их очень трудно и долго, — развел руки в сторону Андрей. — Дюх, тут у людей в головах установка, что они умрут скоро. Они поэтому и умирают. Они себя сами убивают, это с каждым надо прорабатывать. — Бред, — через чур эмоционально сказал Князь. — Это не бред, это мое мнение. Бред — это не уметь макароны варить. — Давай как обычно, я сделаю, а ты посмотришь, с кем надо отдельно проработаешь, — сказал Андрей, отворачивая. — Ладно, — выдохнул Горшок, снимая все напряжение.       Он отошел назад, со стороны смотря на то, что собирается делать Князь. Тот присел на корточки и осмотрел еще раз землю, дальше начал подзывать к себе людей, которые принесли из дома яйца. Миша сразу смекнул, что тот собирается делать, потому отошел, чтобы сильно не мешать. Он решил начал искоренять проблему изнутри, потому отвел подальше девушку, которой хотел помочь. Он предложил ей уйти, потому что ей там делать было совсем нечего. Только смотреть на бабок и Князя. Она немного сомневалась, но потом все-таки согласилась, понимая что ничего не теряет, но что-то может приобрести. Она шепнула одной из женщин, скорее всего маме, что уходит, на что та лишь кивнула, увлечённая процессом.       Миша, по уже полной темноте, пошел к полю, там где тишина и можно спокойно заниматься эзотерикой. Они шли молча, пробираясь через траву. Миша на особо сильных горках придерживал девушку, которая шла на, подкосившихся от страха, ногах. Миша чувствовал все недоверие, стараясь сделать так, чтобы она почувствовала себя комфортно. Тишину поля не прерывало ничего. Он нашел небольшой участок, присаживаясь на голую и сухую землю. Он жестом показал, что она может ему доверять и присесть напротив. Она смотрела с небольшим опасением, но села. Глаза уже больше привыкли к темноте, потому Миша видел ее лицо. — Давай с самого начала, — начал он, — меня зовут Миша, ко мне можно обращаться только на «ты», — он улыбнулся, стараясь расположить к себе. Все таки он каждый день вызывает недоверие очень многих людей, так что то, что ему надо делать, знал. — Марина, — коротко ответила девушка. — Тебе страшно? — скорее в утверждение сказал Миша. — Я темноты боюсь, — уже расслабленнее ответила девушка, потому что в обычном тоне Миши не нашла ничего страшного, наоборот, чего-то такого, по-Горшеневски простого и родного. — А, понял, — сказал Миша, начиная рыться в карманах. Из внутреннего он достал свечку, а из внешнего зажигалку.       Немного подплавив снизу свечу, он поставил ее на землю, закрепляя на подтаявшем воске. Он поджег фитилёк, от чего пламя озарило их лица. Стало не сильно светлее, но они уже хорошо видели лица друг друга. Девушка до конца успокоилась, даже слегка улыбнулась.       Миша молчал пару секунд, набираясь сил и мыслей, думал, что сказать надо, с чего начать. Он понял, что молчит уже больше положенного, а слова не формулировались в предложения. — Мне надо извиниться, — вырвалось у него, когда мысль о сне его догнала. — За что? — не поняла девушка. — Женя просил передать, — тихо сказал он, думая, правильно ли выбрал, тому ли человеку это говорит. Это же был просто сон. — Ты что-то путаешь, — сказала девушка, — он не мог этого попросить. Я знаешь, верю в это все, но не настолько… — Он просил, очень, — тихо говорит Миша, ему самому некомфортно от своей неуверенности, но он продолжал настаивать. — Отпусти его, пожалуйста, — еще тише говорит Миша. — Он сказал? — тоже тихо спрашивает девушка. Ее голос начинает дрожать. — Нет, это уже моя просьба. Ему плохо. Он болтается между небом и землей, совершенно один, ему нужно уйти. Не держи его, пожалуйста, — просит Миша, как-будто ему это больше всех надо. А ему надо. Он не может просто так пройти. Сердце у него доброе. — Я простила его давно… — всхлипывает девушка.       Она больше не стесняется, ревет в полный голос, заново переживая все, что случилось. Она рассказывает совершенно незнакомому Мише, все рассказывает. Как познакомились, что жить без него не может. Ей уже без разницы, что о ней подумают, ей так больно, что все разбитые за жизнь коленки кажутся приятными. Ей хочется самой умереть, но она еще живет. Миша ее поддерживает, успокаивает, показывает, что ему можно верить. Когда она успокаивается, он достает откуда-то из карманов фляжку с водкой. Он не знает, зачем ее брал, но сейчас она казалось довольно полезной. Девушка выпила немного, в первый раз пила, и стало вроде чуть легче, чуть свободнее. Мишу такой объем давно не брал, так что водка его лишь чуть грела. Он рассказывал, что делать надо, как смирится, почему надо жить дальше. Говорил, что парень ее, сам себя убил, и она не виновата, она была лучшим в его жизни. Он держал ее за руки, рассказывал про свою жизнь, свою боль и свою любовь. Говорил, что со временем это само не пройдет, надо бороться. Ей рано умирать, очень рано, она еще жизнь не пожила. Они ревели вместе, делили боль на двоих и чувствовали себя живыми. Слишком живыми, все казалось слишком серым и неважным. В какой-то момент они затушили свечку, которая почти догорела, расплываясь воском по земле, и пошли кричать в поле. Миша опять потерял счет времени, но остался счастлив, ему было хорошо. Надрывая голос, он кричал вдаль, избавляясь от боли, и девушка кричала. Ей стало легче, ей стало в разы легче.       Они вернулись на место, и Миша достал еще одну свечу из кармана, закрепляя ее на месте прежней и вновь зажигая зажигалкой. — А так можно вообще? — Марина упала рядом, счастливо улыбаясь. — Как? — спросил не менее довольный Горшок, одаривая улыбкой без передних зубов. — Ну он зажигалки, у меня бабка ведьмой была, только спичками зажигала, и мне так говорила, — сказал Марина. — Ну на ритуалы мы всегда спичками специальными, которые только для этого используем, зажигаем. Ими просто так нельзя жечь. По идее и зажигалку можно заговорить и ей пользоваться, но мне лень, я постоянно путаюсь. У нас спички одни на двоих и Князя так заебало, что я их вечно путал и зажигал от них плиту, что он разрисовал коробок. А от зажигалок мы курим, там вообще без вариантов, — рассказал Горшок. — А если вы бесплатно работаете, то вы как вообще живете, у вас же там явно нет курочек с золотыми яйцами, — продолжала девушка. — Так это все стереотипы, е-мое. Мы не работаем тут как вы это представляете, для нас эта работа, это призвание. А деньги мы с концертов берем, ну там подрабатываем иногда, но сейчас гонорары стали выше, так что можем себе позволить и так жить. Нам хватает. — Гонорары? Вы че, музыканты? — рассмеялась Марина. — Да, — гордо сказал Горшок. — Панк-рок, понимаешь, да? — Вас как в эзотерику то занесло, музыканты? — не отставала с вопросами девушка, а Миша с радостью на них отвечал. — Да там еще куда занесло не понятно, мы ж это, ну не сказать, что прям сразу музыканты. Андрюха стихи писал про нечисть свою, а я их додумался на музыку положить. Так и начали, музыку то и до этого писали. А потом Андрей мне про все это рассказал, а я как-то с ним погрузился. С головой в любовь. — А разве не нужен какой-то дар? Ну типо при рождении… — Не, это хуйня все, это начало внутри каждого из нас, просто развивать надо. Энергия есть, и когда люди начинают ее понимать и видеть, начнут развивать, тогда и каждый будет медиумом. Но это работы дохера и желания. Если самому пытаться у тебя просто на следующий день закончатся энергетические силы и ты вон, как эти ваши самоубийцы, в депрессии будешь. — Ну так, а ты ведь на все свои ритуалы, на общение вот так вот, энергии же много тратишь, а как подпитываешься? Как восстанавливаешься? — Ну…пельмени люблю, — сказал Миша, после небольшого раздумья. Девушка рассмеялась. — Блин, я думала ты про какие-то травы скажешь, про ритуалы на восстановлении. — Ну ладно, если серьезно, это концерты. Там энергетика то бешенная, особенно когда ты чувствуешь, что эти люди вас любят, вон плакаты рисуют, прикольные всякие. Я как-то один стащил, висит где-то на чердаке в деревне. Кто-то, вон как Андро, рисует на одежде. Ваще классно получается у ребят, там лешие всякие, по мотивам песен. Да и сам Андрюха, он этой своей энергетикой цепляет, жить с ним рядом хочется, а не существовать. — Ну так вот вы о смерти так хорошо знаете, почему курите и пьете? Бля, ну просто люди, который каждый день видят, как другие умирали, и ценят жизнь так… — Так не в этом же дело. Мы курим и пьем, оба наркотики пробовали, потому что люди которые ведут здоровый образ жизни все равно умрут. Рано или поздно. И вот эти ваши местные, тоже ведь некоторые ни курят, ни пьют, а умирают, причем в несчастье. А у нас свой мир, мы его вкладываем в музыку, — снова перескочил на тему панк-рока Миша. — А песни про колдовство какое-то что-ли, раз там лешие? — округлила глаза Марина, явно заинтересовавшись группой. — Ага, Андрюха стихи пишет, басни свои, ахуенные конечно, идеально на мелодии ложатся, — улыбался Горшок, — он любит эту тему страшилок, он потому в эзотерику и пошел. Нет конечно никаких ведьм на метлах и лесников в реальном мире, но ему видимо вообще похер, он продолжает свою ветку гнуть. Потом и меня в это затянул… — А не стремно в первое время было, ну там энергия плохая, раз он этим занимается, ну или что-то в его жизни, существенно отличающееся от обычных людей? — Так стремно конечно, особенно когда жили вместе. Нас отправили как-то летом на неделю в деревню помидоры поливать, ну как нас, отправили его, а ему тогда восемнадцать было, и он сказал, что только со мной поедет. Меня родители отпустили. Мы приехали, сам дом хороший, только вот делать там совершенно нечего, помидоры эти поливать надо было раз в день. Остальное время мы музыку сочиняли, ну и дурачились там. На речку бегали, по лесу гуляли, — Миша сидел счастливый от приятных воспоминаний. — А вечером он меня на этот погост таскал. Конечно стремно, стоим в темноте, а человек себе палец иголкой колет. Я стою, там какой-то кусок земли блять, вокруг свечи вставлены, нитками какими-то обмотанные, и хуй знает, откуда они вообще, может с трупов снял. Я уже стою, в этой темноте, он себе под нос что-то говорит, бубнит, там даже если вслушиваться услышишь только «смерть», «сатана» и вот из этого разряда. Короче я стою там, уже вспоминаю какую-нибудь молитву, мысленно прощу маму никуда меня больше не отпускать, надеясь дожить до своих восемнадцати. Пока я думаю о том, что если что моя жизнь была не самой скучной, Андрей еще и разговаривать с кем-то начал. Ну я первые два раза в ахуе был, потом включаться начал. Уже свыкся. Теперь вместе иногда на такие обряды ходим. — Блин, так интересно… — пьяно улыбнулась она. — Ладно, пойдем, а то нас ищут уже наверное.

***

      Андрей возбужденно бегал по кладбищу, смотря на женщину. Она потеряла сначала отца, а потом и мужа. Было больно смотреть на ее судьбу, и эта боль травила сердце. Андрей смотрел в ее глаза. Яйца, которые жители принесли, они били об погост. В какой-то момент эта женщина вскрикнула, показывая свое яйцо. Люди тогда столпились, не давая нормально разглядеть скорлупу в руках жительницы. Там оказался мертвый цыплёнок. Он посмотрел, понимая, что эта сила уже пропитала ее сердце, ее жизнь. Это надо было снимать. Женщина еще смотрела со скепсисом, который должен был давно раствориться. Андрей рассказал ей то, что мог знать только ее муж, и она безоговорочно верила ему, но все равно крупица недоверия рвала изнутри. Она взяла второе яйцо, что тоже оказалось с цыпленком. Глаза неконтролируемо слезились. Она стояла красная, смотря в глаза парню и слушала. Он видел у нее внутри боль. — Вы там же должны были быть, — сказал Андрей. — Рука, — он показал на своей руке разрез, в области запястья. — Да… — через слезы сказала женщина, — пока готовила сильно порезалась, мне дочь помогла, скорую вызвала, — она всхлипнула. — Нельзя вам туда, рано еще, — сказал Андрей. Он до сих пор носился по кладбищу из стороны в сторону, понимая, что один он это не снимет.       Это проклятие уже пропиталось и прижилось на их земле. С каждым новым человеком оно все больше и больше укреплялось, а не спадало. Это было неудачное стечение обстоятельств, которое подпитывалось полной верой людей, в то, что они умрут. Вокруг стояли мертвые, которые использовали его как канал связи. Они его кошмарили, прося что-то передать. Он сначала передавал, просто из понимания, что возможно это последний шанс их свидится и что-то сказать. Он хотел упокоить всех и сразу. Они не давались, всячески мешая. Кричали, говорили что-то, поднимали гул и подкидывали кровавые картинки. Он медленно становился все безумнее и безумнее. Его мозги кипели, силы заканчивались, но он выжимал, чтобы помочь, чтобы не сдаться.       Его накрыли очередные картинки в голове. Вот стоит мужчина, в руке крутит нож, а под ним еще один человек, истекает кровью и ругается, проклинает. Вот вторая картинка, где девушка сидит на полу, облокотившись на кровать всем телом и режет свои запястья. А вот эта картинка новая. Стоит девушка, живая, смотрит на тело, изуродованное, все в крови. Плачет, нескончаемо плачет, прижимает к себе, пока ее не оттаскивают работники скорой. Она не дается, ругается, кричит, умоляет жить. У Андрея самого заслезились глаза. Крик, нескончаемый крик, крик боли, крик ненависти, он сливается и остаётся звоном в ушах. Глаза слезятся, хочется зажмурится и оказаться в тишине. Защита слетела. Он остался полностью безоружным. В какой-то момент стало тихо. Стало спокойно. Люди вокруг отошли далеко. Он понял, что кричал, просил тишины. Он сел коленями на землю, зажигая свечу. В голове крутился заговор на защиту, потому он по памяти быстро прочитал его. Наступило спокойствие. Но длилось оно не долго. — Где Миша? — крикнул он, понимая, что нет среди них темной макушки. — Где мой парень? — забывая о реакции людей, думая лишь о своем беспокойстве, кричал Андрей. — Он ушел, — отозвалась женщина. — В смысле ушел? — не понял Князь, доставая сигарету. Энергетически он в порядке, а психологически нет.       Он понял, что сейчас надо снимать, а один он с этим не справится, у него не хватит энергии, не хватит сил. Ну он же не мог уйти домой. Они конечно поспорили, но Миха же не обиделся? Нет, конечно нет. Они же взрослые люди, хотя Миша и чудил по страшному всегда, но точно не сегодня, он не мог оставить его одного. Андрей уже по полной себя накрутил, потому пошел обратно к людям. — Куда? — так же возбужденно спросил Андрей, думая сейчас лишь об одной персоне. Люди все смешались. По крови тек чистый адреналин вместо крови. — Блять, где он?       Он не мог. Он был напуган. Все эти черти, злые духи, подкидывающее ему картинки своей несчастной любви, лишь усугубляли. Он был злой, он был эмоциональный. Он чуть ли не бегом бегал и кричал, ища Мишу. Он устал, а сейчас усталость переросла в осязаемое возбуждение. Не такое, какое он привык испытывать ряжом с Мишей, а в нескончаемый поток эмоций. Он их не фильтровал, не мог их выдержать. — Он Маринку взял и с ней ушел работать, у нее молодой человек вскрылся, последний самый, — говорила женщина. — Давно ушел? — спросил Андрей, вспоминая о сигарете в своих руках и поджег ее. — Минут сорок назад, — постаралась спокойно сказать женщина, но теперь паника окутала и ее. — Блять, давно, — сказал Андрей. — Блять, блять, блять, — ругался Андрей прислоняя ладони к глазами, сильно вдавливая их. Ни вкуса сигареты, ни ее запаха, Андрей не чувствовал, лишь надеясь, что Миха придет в ближайшее время.       Внутри бурлила неуверенность в собственных действиях, он вышел к воротам погоста, где большинство людей уже стояли. К нему подбежала Алена, стараясь успокоить. Он отвечал ей коротко и через чур эмоционально. Она совсем не помогала. Стало холодно, промозглый ветер просочился под кожанку, щекоча кожу. Глаза наливались слезами, голос дрожал. Он не понимал что это, как с этим бороться. Он стал злым. — Что случилось? — спросила Алена, — в чем дело? — Отравлен, весь погост уже отравлен, он заражен. И мы его подпитываем… — он сглотнул, — своей энергетикой, — голос дрожал. — Мы сюда с Мишей шли, мы над чем-то своим угорали, было смешно, вот сейчас мне совсем не смешно, — срывался уже больше на крик Андрей.       Он в панике не понимал что делать, выкуривая уже вторую сигарету до фильтра. Когда фильтр начал обжигать пальцы он просто его выкинул. В ночи лицо озаряло только пара фонарей, которые местные принесли из дома. Люди стояли и перешептывались, обсуждали то, что им сказали сегодня. В голове Андрея опять послышался шёпот, он твердил что-то о смерти. Он крепко зажмурился, стараясь справиться с этой головной болью. Вдалеке показались два силуэта. Девушка шла впереди, что-то еще рассказывая, а Миша шел за ней, слушая и с чем-то соглашался. Он подавал ей руку, чтобы она могла забраться на верх на крутых горках. Андрей долго не думал, рванул вперед, встречая молодых людей около ворот. Девушка пошла к родителям, а Андрей подошел к Мише. — Горшок, бля, ну ты где был? — ругался Андрей. — Тише, не кричи на кладбище, — холодно отозвался голос. Он не планировал объясняться., куда он уходил. — Мих, тут все проклято, тут всем без разницы, — оживленно заверял Андрей, пытаясь сдерживать влагу в глазах.

***

      Андрей не сразу понял, что случилось, когда Миша повис у него на шее, но сразу успокоился. Миша чувствовал какой-то страх, который щекотал изнутри. Князь прижался к нему, на что Миша осторожно погладил его по спине, он всхлипывая куда-то в плечо, на что получил поддержку от Миши. Миша чувствовал, Миша обнимал и прижимал к себе сильнее, чуть отходя от основной толпы. Он не задавал вопросов, ему они не нужны. Он его чувствовал, им жил. Люди просто стояли, не обращая на них внимания, обсуждали что-то свое, делились сокровенным.       Андрей был теплым, Андрей был родным. Его тело обнимало, ласково прижимая к себе и прося защиты. И Миша эту защиту давал, укрывая от всего мира. Руки скрестил за шеей Князя, пока тот обнимал его за поясницу. Светлая макушка была совсем рядом, а от волос пахло плавленным воском и шампунем. Так по-родному, так как только у Андрея. Он покрыл легкими поцелуями щеки и шею Князя, показывая, что он тут, он рядом, он любит и оберегает. Никто не подойдет к его Дюше, никто не тронет. Князь был доволен. Он успокоился, но не отдалялся от Миши, желая согреть того еще сильнее. Ему просто не хотелось отпускать его, а тот и не настаивал, лишь прижимал крепче и целовал нежно. Время близилось к двум ночи, но вся усталость быстро прошла. Он набрался сил и энергии. — Миш, я сам тут не справлюсь, — прошептал Андрей. — Помоги мне, пожалуйста.       Миша задумался, он не хотел лезть в эту чернуху. Когда Князь от него отошел, он снова почувствовал холод. Он зашел за погост и стало как-то плохо. Голова кружилась, в глазах темнело. Шли непонятные мысли. Он не хотел в этом участвовать, для него это все было черным, он не хотел к этому прикасаться, не его специализация. Миша вышел обратно. — Не, Княже, я не могу, тут не моя сфера. Сильно не моя. Я ж тебе не чернокнижник, чтобы с нечистью работать, — сказал Горшок. — Снять надо, — уламывал Князь, смотря своими большими глазами. — Я не могу, — прошептал Миша, беря в руки лицо Андрея, — правда, — он погладил большим пальцем щеку парня. — Давай я тебе свою вещь дам, для подпитки энергией, — сказал Миша, коротко поцеловав в губы. — Хорошо, — прошептал Андрей, беря чужие руки в свои и убирая от лица. Он поцеловал костяшки пальцев.       Миша достал из внутреннего кармана нож, отдавая его Андрею. Тот посмотрел с благодарностью и пошел обратно. Он просил никого не идти с ним. Поставил свечи и остался легким огоньком вдалеке. Миша смотрел на него с опасением. Он не понимал, что происходит, не подцепит ли чего Андрей, не усугубит ли ситуацию. Он посмотрел на людей вокруг. Они всматривались в него со страхом и интересом. Он увидел еще клеймо на некоторых людях, потому попросил с ними отдельно поговорить, недалеко. Он убедил их, что все будет хорошо, передавал что-то от родственников из того мира. Он говорил о жизни, о смерти. Люди смотрели на него с доверием, он знал о них больше, чем они сами помнили. Попросил выкинуть и не пользоваться вещами суицидников. Это было опасно, это привлекало на них эту энергетику. Просил заботиться о котиках, которые оставил один человек. Извинялся. Люди с улыбкой обнимали его и благодарили. Позже, огонек на фоне затух, Андрей закончил. Он вышел с погоста, весь уставший, убитый, но спокойный и довольный своей работой. Он придвинул Мише его нож. — Закопать его здесь надо, я это домой не повезу, — сказал Миша, отказываясь от своей вещи. Он знал на что шел, он отдал ее, и он распрощался с ней на совсем. — Хорошо, — сказал Андрей, измученный, бледный и замерзший. Он отошел подальше, разрывая землю, и кинул туда нож, что-то приговаривая.       Они вернулись в домик только ближе к трем, когда на горизонте появились первые лучи. Июнь выдался холодным, но до сих пор летним. Они сходили по очереди в душ, а потом без слов завалились на кровати. Андрей моментально вырубился, замученный днем, а Миша прижался ближе, испытывая весь жар чужого тела. Он грелся, укутывая их в одеяло и закидывая на второго ногу. Он прижался щекой к подушке и улыбнулся. Приятные воспоминания грели душу. И пусть день этот был трудным, невероятно непонятным и болезненным, он был важным и интересным. Они стали ближе. Они стали живее и роднее. Теперь это останется для них воспоминанием, общим, для них двоих. Миша поцеловал чужие губы, и сам откинулся на подушку, крепко засыпая. Он был окутан любовью и теплом, а больше ему и не надо.