さようなら

Зайдя в окутанный непроглядным однообразием кабинет, Акутагава безразлично осмотрел знакомые серые стены, на которых уныло висели идентичные картины знаменитого художника 19 века. Сходство данных живописей слегка пугало, отчего захотелось поскорее увести взгляд. Подойдя к захламлённому разными документами столу, Рюноске устало взглянул на фотокарточку, стоящую в чёрной деревянной рамке. Она была изготовлена по заказу, который брюнет оформил сразу, когда появилась фотография. На ней стоял не такой уж и радостный Рюноске, хотя в его глазах были видны крохотные звёздочки то ли счастья, то ли, наоборот, злости, то ли так мерцали дорожки его красивых слёз, что не успели засохнуть. А слева от него стоял улыбающийся паренёк лет восемнадцати. Но в его улыбке не было ничего хорошего. Не чувствуется в юноше полнокровия, вкуса к жизни, начисто отсутствует ощущение реального бытия. А если бы и был у этого парня вкус к жизни, то однозначно кислый, противный. Уродливая улыбка. И в самом деле: чем дольше смотришь на этого улыбающегося юношу, тем неприятнее становиться. Ведь он совсем не улыбается. Если приглядеться, на скуле у этого красивого на первый взгляд шатена проступил желвак. Кулаки сжаты, будто он собирается прямо сейчас воспользоваться ими против своего недруга. Фотография производит странное впечатление, что-то в этом парне есть омерзительное, если не сказать — вызывающее тошноту. Хотя неразборчивые люди лишь сказали бы: «Какой милый паренёк!» Но люди, знающие толк в красоте, всего-лишь пробурчали бы обратное, выкидывая фотографию прочь от себя, будто мусор. То ли печать смерти, то ли нечто другое, заменяющее выражение лица и довлеющее над производимым им впечатлений… было в этом человеке что-то, из-за чего мышцы ненароком вздрагивали, а омерзение, накопившиеся за долгую скудную жизнь, выползало наружу вашей грязной души. На лбе этого паренька было написано одно единственное слово, которое будто бы действительно описывало внутреннее состояние юноши. Неполноценный. Хотя Рюноске, несмотря на абсурдность всего выше перечисленного, всё равно любил это фото и очень им дорожил. Оно было единственное в своём экземпляре, ведь он стоит там не один, а со своим учителем. Сделали они его несколько недель назад, прямо перед праздниками. Акутагава рассеяно кинул взгляд вниз, неразборчиво хмыкая. На столе валялась швейная игла. — Что тут она делает? — поставил риторический вопрос Акутагава. Он знал, что ему никто не ответит, даже если бы в комнате был и ещё кто-то. Парень аккуратно подобрал иглу, рассматривая её со всех сторон. В кабинете было до такой степени темно, что парень удивился своему зоркому глазу. «Как я вообще её увидел в такой-то атмосфере?», — спросил сам себя брюнет, но вскоре, не долго думая, включил настольную лампу, что стояла слева от него. Игла оказалась намного длиннее, чем показалось парню изначально. Задумчиво хмыкая, Рюноске повернул предмет острой частью к себе, приглядываясь. И да, ему не показалось: острие и кончик были запачканы в чем-то подозрительно ярко-красном. На какой-то момент парень удивился, но после отпустил предмет на стол, пытаясь повернуть его в таком положении, в каком он его нашёл. Не впервой он держал иглу. Очень часто после тренировки с Дазаем ему приходилось зашивать свои раны. Швы, конечно, не всегда удавались красивыми, и очень часто раны открывались на очередных тренировках, но парню ничего более не приходило в голову, как снова и снова зашивать их, делая те же не аккуратные движения. Только Чуя, если у него получалось, зашивал Акутагаве его раны, всё время ругаясь на Дазая. — Чёртов Дазай, — возмущался рыжеволосый, пытаясь всунуть в ушко иглы до боли маленькую нить. — Совсем руки распускает. Встречу его, так сразу лещей понадаю. — Не стоит, — каждый раз отвечал брюнет, морщась от предвкушения того, что его ждёт. — Я сам виноват, не смог нормально произвести впечатление. — Не надо его защищать, — плюнул в ответ Чуя, дрожащими руками беря иглу в руки. Ему было страшно навредить Акутагаве. Но, поборов чрезмерный страх, он лишь со состраданием в глазах смотрел на собеседника, будто бы извиняясь за будущую неизбежную боль. — То, что он с тобой делает — явный перебор. Он мог бы с тобой обращаться чуть поласковее. — Если бы он был бы добр ко мне, то я бы уже валялся мёртвым на своём же первом задании, — процедил через зубы Акутагава, мысленно соглашаясь с Накахарой. Но вслух он такого точно не скажет. — Мафия — дело страшное. Я знал, на что иду. — И тебе нравится, что ты каждый раз терпишь эту боль? — неуверенно спросил Чуя. Акутагава ничего не ответил, лишь посмотрел на рыжеволосого с каким-то презрением в глазах. Ответа знали они оба. Рюноске, будто вернувшись в наше время, лихорадочно дёрнулся, скрипя зубами. Он не хотел вспоминать этот разговор, но он всплыл сам в его и так забитой абы чем голове. Осмотревшись, парень с печалью взглянул на фотографию, чуть прищурившись. На стекле аккуратными алыми линиями были намалеваны иероглифы «さようなら». Душа паренька переместилась в пятки, пока в его мудрёной голове крутился лишь один страшный, но логичный вопрос. «Почему он прощается?» Взяв рамку в руки, брюнет повертел её несколько раз, будто пытаясь найти ответ на поставленный вопрос, но ничего необычного не было. Посмотрев на иглу внизу, парень расширил глаза. — Эту надпись написали иглой, — ответил сам себе Акутагава, снова беря острый предмет в руки. — А вещество, что находится и на игле, и чем написано слово, явно одинаковое. Это кровь? Кто решил написать кровью на фотографии? Но вскоре Акутагава побледнел. В его кабинет ключи имел только он сам и его наставник. Парень встревоженно встал из-за стола. Почему-то Рюноске чувствовал, что здесь что-то неладное. Зная склонности наставника к суициду, он прекрасно понимал, что может с ним произойти. «Н-нет, блять, нет, он ведь не мог…», — думал Акутагава, единовременно выбегая из кабинета. Рамка с фотографией, что брюнет поставил на край стола, с глухим стуком свалилась на пол. Пошла достаточно большая трещина на стекле, а надпись «さようなら», что красовалась по середине, сразу разделилась на две равные части. Рюноске шустро выбежал в длинный коридор. Он должен был удостовериться, что с Дазаем всё сейчас хорошо, что он, например, сейчас отдыхает со своими друзьями в баре «Lupin», либо снова ссориться с Чуей по пустякам, чем они, кстати, и занимались обычно. Тяжело дыша, юноша бежал к Чуе, и надеясь, что на его вопрос: «Где Дазай?», он получит: «Наверняка снова обдумывает место, где получше бы повеситься», но будто бы в типичной мелодраме, всё происходит наоборот. На встречу парню идёт довольно расстроенный Чуя, держа свою шляпу, на удивление, у себя в руках. — Чуя-сан, у меня есть вопрос, — начал Акутагава, пытаясь нормализовать сбитое дыхание. Рыжеволосый лишь отчаянно взглянул на сероглазого, явно замявшись. — Идём за мной, — спокойно сказал Накахара. — Все ответы ты скоро получишь. Рюноске проглотил очередной ком в горле, но всё же последовал за рыжеволосым, так и не понимая толком, что произошло. Вскоре ребята вышли на улицу. Рюноске не любил зиму. Воспоминания, связанные с этим сезоном года, были явно не из лучших. Акутагава мысленно проклял эту забытую февральскую ночь. Климат в южной части Японии всегда мягок, снег практически всегда отсутствует, а если и бывает, то сразу тает, не успевая долететь до земли. Но сегодня произошло чудо вселенского масштаба! Пошёл мелкий снег. Совсем незаметный. На дорогах образовывались тонкие полосы снега, но брюнет не обратил на них особого внимания. «Всё равно сугробов не будет», — думал парень. Чуя быстрыми шагами дошёл до машины, залез на заднее сиденье, приглашая Рюноске рукой присесть рядом. Акутагава с оглядкой махнул головой в знак согласия, садясь внутрь. На водительском сидении находился один из работников мафии, весь, конечно, в чёрном, что очень даже иронично. В голове всплывает вопрос: «А почему именно чёрный?» Неужели люди думают, что чёрный — это цвет действительно чего-то похожего на мафию? Это вопрос скорее считается риторическим, не то, чтобы на него есть смысл отвечать, и так ведь всё понятно. Испугались бы вы, если бы увидели мафиози в розовой одежде? С сарказмом отвечу, что «да!» Ну, а на самом деле с давних времён было приятно считать черный цвет чем-то действительно плохим, я бы даже так сказала — сатанинским. Но на самом деле это просто стереотипы. Мафиози что-то тихо пробормотал, а после машина с лёгким рокотом тронулась, выезжая на большую трассу. Поездка ожидалась не долгой.

***

Ребята доехали до реки Ооки. Сама река достаточно короткая, всего-то 14 км. Рюноске осмотрелся, замечая, что около реки стоит ещё машина Скорой помощи и даже полиция. Чуя выскочил из машины, сразу направляясь к шумихе, которая образовалась на берегу. Два незнакомых мужчины лет сорока что-то громко кричали, размахивали руками, всеми силами показывая своё недовольство. Акутагава торопливо вышел из машины, следуя за убежавшим Чуей. Полиция сначала загородила проход ребятам, но Накахара что-то быстро пролепетал им в ответ, подходя на место преступления. Полицейские недовольно посмотрели на рыжеволосого, но ничего ему не сказали, лишь фыркнули, наверняка возмущаясь: «Что за молодежь пошла?» Незнакомцы продолжали кричать, и поэтому Акутагава наконец услышал разговор. — Да я вам блять говорю, я со своим корешом пошли ловить рыбу, как вдруг замечаем в далеке чей-то труп, — кричал лысый мужик, всё время повышая голос. — Конечно, мы подплыли к нему, а что ещё оставалось делать? Не будем же мы его там оставлять, рыбу своей вонью прогонит! — Вы хоть понимаете, что зимой нет никаких рыб? — спрашивали полицейские, не веря тому мужчине. Труп? Неужели Дазай погиб? — Подойди сюда, — крикнул Чуя, и почему-то Рюноске сразу догадался, что это крикнули именно ему. Брюнет посмотрел на свои потные дрожащие руки, не понимая, что с ним вообще происходит. Он боится? Он впервые чувствует что-то подобное. Даже когда он жил на улице, борясь за свою жизнь. Он никогда не чувствовал такого. Учащенное сердцебиение? Учащенное дыхание? Это и есть так называемый «страх»? Парень нервно выдохнул, но всё же решился подойти к Чуе. Его догадки оправдались. На земле лежал труп его учителя. Любимого учителя. Мокрая одежда нелепо прилипала к уже мёртвому телу, отчего тельце молодого паренька казалось ещё более тощим: кожа да кости, будто юноша вообще ничего не ел с рождения. Белые бинты, что были по всему телу, сразу поменяли свой цвет на серый, даже, как бы это иронично не звучало, с оттенком зелёного. Как ни крути, но речка не была чистой, из-за этого на теле Осаму было не мало прилипшей листвы, травы и другой грязи, что скопилась в воде. Лицо бледное, не выражающие никакой эмоции. Хотя нет. На этот раз эмоция всё-таки была. Он улыбался. Действительно так казалось. Парень наконец получил того, чего так страстно желал. Почему-то Рюноске думал, что, совершая суицид, Дазай именно улыбался. При этом так беззаботно, не делая этого через себя. — Мне позвонили недавно, сказали приехать сюда, — сказал Чуя, смотря на безжизненное тело своего напарника. Кажется, что он пытался сдержать слезы. — Всё-таки он совершил самоубийство, как и хотел. Придётся доложить боссу о потере. Чуя сжал зубы, но более ничего не сказал. Он оставил Акутагаву одного около трупа, мол говоря: «Ты это, побудь с ним, не буду мешать расставаться» Рюноске рассматривал труп несколько минут. Вот и всё. Смысл его жизни пропал. За один февральский вечер пропал его стимул жить. Ведь он так и не получил признания, о котором так сильно мечтал. Кажется, в глазах у юноши потемнело, но он, несмотря на то, что с ним вообще происходит, продолжал сверлить тело горьким взглядом. Хотелось плакать. Но слёз не было. Ни одной. Акутагаве резко захотелось обнять Дазая. За всё время, сколько они пробыли вместе, они никогда не обнимались. Брюнет знал, что Осаму не такой уж и тактильный человек, никогда не любил прикосновения, а если кто-то его специально начинал трогать, то этому человеку уже было приготовленно место на кладбище: вот таким жутким был Дазай. Рюноске медленно присел на колени, дотрагиваясь до мокрой одежды, но сзади один полицейский окликнул Акутагаву. — Эй, пацан, без перчаток труп нельзя трогать. Оставлять отпечатки пальцев не надо. Логично. Дазай ведь работает на мафию, у него очень много врагов, которые жаждут его убить. Возможно, это вообще не было самоубийство, и на самом деле Осаму кто-то убил. Тогда это совсем другое дело, и на труп по-другому смотреть придётся. Но почему-то Рюноске думал, что всё же это был суицид. Акутагава встал на ровные ноги, отряхнул грязь, что оказалась на его коленях, и снова посмотрел на тело. Теперь всё стало ясно. Надпись на фотке. Наверняка Дазай зашёл сначала в кабинет подчинённого, оставил своей кровью надпись, а после удалился, надеясь, что Акутагава найдет это «послание» и, возможно, так узнает о его смерти. — さようなら, — прошептал парень, а после, перекрестившись, удалился искать Чую. И нашёл. Тот спокойно стоял, вернее, возмущался с каким-то молодым полицейским. — Чуя-сан, — тихо сказал Акутагава, собрав руки в замок за спину. Накахара повернулся к брюнету, забивая на полицейского. — Эй, ты как? — обеспокоенно спросил рыжеволосый. — Я, — заикнулся Рюноске. — Всё в порядке. — Точно? Нам стоит отойти, тут людей многовато, — сказал Накахара, и не ожидая ответа Аку, повёл того чуть дальше от этой суматохи. Ребята добрались до какой-то маленькой беседки. Деревянная, немного грязная, в ней явно давно никто не был. Белая краска уже давным-давно стёрлась, а кое-где деревяшки сгнили, наверняка из-за старости. Чуя, не брезгуя этой грязью, сел на лавку, приглашая взглядом Акутагаву. Рюноске немного замялся, ведь не хотел сильно пачкать недавно постиранную одежду, но всё же послушно сел. — Я понимаю, ты, наверное, сейчас в шоке, в принципе я тоже, — неуверенно начал Чуя. — Я думал, что в частности он шутил про самоубийство, но чтобы так… С тобой всё точно хорошо? — Д-да, не надо беспокоиться, — ответил Акутагава, продолжая смотреть на свои руки. Они не переставали дрожать. А смотреть на Чую вовсе не хотелось. — Ну как же, ты ведь так за этим Дазаем бегал, — вздохнул Накахара. — В любом случае я сам удивился. — Вы ведь тоже переживаете, да? — спросил брюнет, понизив голос. — Да ну тебя, я и переживать об этом клоуне! — крикнул Чуя, но вскоре он посмотрел куда-то в сторону, чуть покраснев. — Ну конечно, я беспокоился, он ведь мой напарник. С кем мне сейчас тогда работать? Акутагава слегка поник, смотря вниз. Где-то на полу пробегал маленький муравей. «Как при такой холодной погоде он всё ещё ходит?», — спросил сам себя парень, пытаясь отвлечься от произошедшего. Наверное он проснулся от приезда полиции и Скорой помощи. Ну и шумиха, конечно, тут. Район очень забытый, рядом никаких домов практически нету. — Знаешь, Акутагава, я не люблю курить, но сейчас очень хочется, — сказал рыжеволосый, вытаскивая из кармана сигареты. — Будешь? Для его и так больных лёгких курение было равнозначно яду, но сейчас парню плевать. Во рту заиграл знакомыми нотами вкус металла, но брюнет лишь скривился, нисколько не удивляясь данному явлению. — Буду. Чуя протянул сигарету в руки собеседнику. Акутагава впервые курил. Он не особо интересовался подобными вещами, даже алкоголь редко пил, ну, не повезло ему со здоровьем. Но сейчас ему уже было плевать. Его мечты, его планы, надежды. Всё исчезло. Он уже не пытается получить признание. Не от кого уже. Чуя достал зажигалку и поднёс её к сигарете Рюноске. — Но знаешь… Накахара лишь приобнял парня за плечи, пытаясь в темноте ночи разглядеть его выражение лица. Мигалки полицейских машин продолжали освещать воду реки и местность вокруг, отчего глаза начинали потихоньку напрягаться из-за яркого света. — Когда умирает чей-то отец, по нему обычно плачут.