Методы ведения допросов

— …окончили Академию год назад, — зачитывает Сайно нарочито медленно, — выпускник даршана Амурта. Здесь сказано, что вы особенно отличились в научной деятельности… три работы в год, надо же, похвальный энтузиазм. Отзывы от вашего наставника — превосходные, никаких нареканий. Отзывы от студентов, с которыми вы так или иначе контактировали во время обучения… Сайно подтягивает к себе другую кипу бумаг, толще и тяжелее. Бровь на миллиметр приподнимается. — Вы времени даром не теряли. В любом случае, в отзывах студентов о вас ни одного плохого слова — точно так же, как и в рекомендательных письмах, прошениях и характеристиках преподавателей. Пока что всё верно? Тигнари с вежливой улыбкой кивает. Уголки губ у Сайно дрожат чуть не случившимся предательством: хочется улыбнуться в ответ. Тигнари, самому яркому тропическому цветку в окружении джунглей, хочется улыбаться непрестанно. Он прогоняет это желание покашливанием. Работа, напоминает себе машинально. Тигнари надо прижать, а не порываться отвечать на его… самодеятельность. — Что ж, тогда пойдём дальше. Сразу после окончания Академии поступили в лесной патруль Гандхарвы в звании стажёра, через две недели получили официальную должность, через месяц — первое повышение. Лесной патруль и его бывший глава также отмечают вашу… Тигнари стучит пальцем по столу. Он в перчатках, которые до сих пор перемазаны в грязи и зелени (Сайно оторвал его не то от выкорчёвки сорняков, не то от драк с плесенниками за место под солнцем), и потому звук выходит приглушённым, но внимание привлекает. Сайно поднимает хмурый взгляд. — У вас имеются возражения по поводу собственной биографии? И Тигнари улыбается снова. Между пальцами у Сайно трещит бумага; в Бездну, думает он, такие преступные улыбки. — Нет, что вы. Есть возражения по поводу хода ведения допроса. Видите ли, я и так в курсе насчёт собственной биографии — как можно догадаться, я её полностью прожил. Если многоуважаемый матра позволит, я бы перешёл сразу к делу и не тратил моё — простите, наше — время на пустую болтовню. Сайно хочется сделать… хоть что-нибудь, чтобы ясно обозначить позиции в этой пустой болтовне. Он — тот, кто допрашивает, Тигнари — тот, кого допрашивают. Те, кто сидят на его месте, должны собирать свои поджилки в другом конце леса от страха, но Тигнари… просто улыбается. И Сайно не имеет никакого права на него за это злиться. И они оба об этом знают. — Как вам будет угодно, — роняет он максимально без эмоций. Бумаги с биографией Тигнари, которую тот, разумеется, полностью прожил, отправляются в дальний угол стола; на их место Сайно кладёт сцепленные в замок пальцы. — Желаете сразу услышать обвинения? Тигнари с энтузиазмом помахивает хвостом. Кончик этого хвоста отвлекает от дела. Тигнари весь, целиком — отвлекает. — Да, пожалуйста. Горю от нетерпения. Сайно лишь плечами пожимает: Архонты, его право. Вывести матру из равновесия нарушением привычных шаблонов допроса вовсе не так просто, как ему, наверное, кажется. Все учёные думают, что их книги и научные работы обладают какой-то невероятной силой, которая по определению делает их на голову выше остальных — и бедных матр, у которых вместо книг мечи и копья, в частности. Все учёные думают, что вот их точно никогда не настигнут справедливым судом. — Начнём с самых… незначительных, — губы всё-таки дрожат улыбкой, Сайно прячет её за новыми бумагами. — В Академию поступили сведения, что вы позволяете себе хранить книги и энциклопедии, которые не зарегистрированы в каталогах дома Даэны. «Атлас съедобных грибов леса Авидья», например — вам знакомо это название? Тигнари светлеет лицом. — Разумеется! Это я его написал. Кончики его ушей подрагивают беззвучным смехом. Кончики листов в руках у Сайно — тоже, но смеяться ему попросту нельзя. — То есть вы не только позволяете себе хранить знания, к которым у Акаши нет доступа, вы к тому же присваиваете и распространяете их? Вы знаете, что на этот счёт говорят законы Академии? Тигнари сердито откидывается на стуле. Стул неудобный — Сайно кажется, что об этом позаботились целые поколения назад, задолго до его появления на свет, — но Тигнари это мало беспокоит. — Позволите толику реализма? — Сайно, слегка потерянный за движениями его пальцев по плечам, кивает. — Академия может относиться к этому как угодно, я считаю, что… — Советую вам хорошо подумать по поводу того, что вы считаете. Срок приговора пока не играет в вашу пользу. Тигнари хмурится. Если он действительно озабочен всерьёз, то ему хватает самообладания не показывать виду — а если ему наплевать, то голос слишком явно плещет уколами сарказма. — Считаю, — продолжает он с упорством, — что базовые законы человечности стоят немного выше. Путешественники теперь хотя бы знают, что в Авидье нечего тянуть в рот всё, что яркое и красивое. Вы, конечно, можете этот атлас изъять и запретить, и меня вместе с ним — но… — Можем, — кивает Сайно, не дослушав, — и с высокой долей вероятности так и сделаем. Тигнари хрустит шеей, потягивается. Всем своим видом показывает, что плевать с верхушки Великого древа он хотел на эту вероятность. — А статистику смертности до появления в Гандхарве учебной литературы для путешественников кто-нибудь из Академии видел? — щедрым на бархат тоном интересуется он. — Если не видели, не беда, я подскажу. Две смерти в сезон — исторический минимум, и тот случился лишь потому, что в лесу резко увеличилась популяция тигров ришболанд и патрульные перекрыли все маршруты. Тем не менее умники нашлись и, представьте, погибли вовсе не в желудках у тигров. Знаете, от чего? От того, что наелись ядовитых грибов. Корень языка сводит чем-то горьким. Кажется, именно так ощущается чужая правота. Но Сайно всё равно пробует вернуть себе хоть толику авторитета на этом обвинении: — Я попрошу вас выбирать выражения при разговоре с матрой. Некоторые из нас бывают… не в духе во время допросов. — Если вершителей правосудия так легко вывести из себя банальной истиной, то это их проблемы, не мои. Это обвинение признаем угрожающим человеческой жизни и отзовём за нелепостью, или у вас, — Тигнари силится скопировать его хмурый взгляд и проваливается на очередной улыбке, — имеются возражения? Какой же он… невыносимый. Поднялся из самой Бездны, чтобы превратить работу Сайно в худший ночной кошмар, и не ведёт при этом и бровью. Только губы, проклятые губы, которые ему улыбаются… — Давайте ограничимся настоятельной просьбой, — Сайно трясёт головой. Почему именно он. Что случилось со звёздами в этот день. — Выделите время нанести визит в Академию и поговорите с Хранителем книг, чтобы ваш атлас могли добавить в Акашу. В таком случае, ввиду его… позитивной статистики, у матр не будет обвинений. Тигнари слегка отпускает тревогу, и она бежит по опущенным плечам волной. Кивает, озаряется вежливым снисхождением: — Конечно. Как только представится случай. — Дальше, — Сайно чуть повышает голос, — у матр имеются сведения, что вы неоднократно проводили в Гандхарве открытые лекции. Тигнари кивает снова — в знак подтверждения, не понимания. — Именно так. С этим тоже есть какие-то проблемы? — Боюсь, что есть. Политика Академии предусматривает, что любое распространение знаний проходит под строжайшим контролем мудрецов, а ваши лекции… — Тигнари хохлится и выглядит при этом так очаровательно, что Сайно не удерживается. — У вас явно проблемы с тем, чтобы делиться знаниями законно. И Тигнари покупается — тоже смеётся. Коротко, одним тихим смешком, но этого хватает, чтобы в груди у Сайно предательски потеплело. — Вы остроумный, — доверчиво делится Тигнари, — жаль, что на этом ваши достоинства заканчиваются. Вы ведь там, — кивает на давно отложенные бумаги, — скоро дошли бы до того, что через восемь месяцев после получения официальной должности в патруле мне предложили титул главы лесного дозора. Как на взгляд матры, за что его можно получить, да ещё и так быстро? К прошлому главе нареканий не было. Сайно знает, что он играет — дурачится, как джинн из лампы, если не хуже. И это знание не делает с ним ничего хорошего. Перемалывает выдержку в труху и заставляет жалеть, что между ними целый стол и ворох неснятых обвинений. — За эффективность работы, полагаю, — скрипя зубами, выдаёт Сайно. Тигнари снова кивает. Я покладистый, кричит его чёртова улыбка, я иду на сотрудничество, видите? — В том числе. Но в большинстве своём за инициативность, оправданные перемены, систематизацию знаний и улучшение всех показателей без исключений. Выживаемость путешественников. Контроль зон Увядания. Контроль популяции опасных монстров. Стабильность флоры и фауны. И не в последнюю очередь… — улыбка скользит уже не просто по губам — по глазам, по всему лицу до кончиков ушей, — уровень удовлетворённости патруля собственным положением. Мои лекции — это всего лишь цветок лотоса на поверхности воды, а вы ещё даже не нырнули и не нашли у него корней. Сайно отпускает наружу первый тяжёлый вздох. Вздох — это почти признание капитуляции. Это лежать на земле с лезвием меча у горла и поднимать пустые ладони в воздух. Это показывать допрашиваемому, что с его допросом многоуважаемый матра справляется критически ужасно. — Я могу вас понять, — говорит Сайно, мысленно уже ругая себя за вторую ошибку в секунду после первой. — Но и вы, как учёный, должны понимать, что законы пишутся не просто так. И в законах говорится… — Если эти законы держат систему в рамках низшей ступени эволюции, — отрезает Тигнари неожиданной сталью, — то это бумагомарание, а не законы. Ладонь Сайно, занесённая над бумагами, повисает в воздухе. Следом кладётся молчание — их обоих, взвешенное и на удивление мрачное. А потом Сайно отчётливо чувствует, как по поверхности стола между ними бежит первая электрическая искра. Напряжения. — Вы ведь понимаете, — говорит Сайно обманчиво мягко, тоном, специально припасённым для мне-жаль-но-случаев, — что после такого заявления я просто вынужден вас арестовать? Тигнари морщит нос мимолётной досадой. Стирается улыбка, уходит облегчение; проявляется то, что рано или поздно проявится у каждого преступника, оставшегося наедине с матрой и обвинениями. Раздражение. Необходимость защититься. Агрессия, которая едва ли не статикой бежит по поднятому хвосту. А ведь Сайно даже не задирал планку. Он был с Тигнари куда более снисходителен, чем с теми, кого приходится выслеживать по всем уголкам чащи Апам и по всем барханам пустынных пейзажей. — Кто отвечает за окончательное вынесение приговора? На секунду, но Сайно теряется. Внезапность вопроса в полной тишине бьёт под дых, и он хмурится, позволяя себе опрометчивую паузу. — Генерал махаматра. Тигнари откидывается на стуле снова, и на этот раз ножки проезжаются по полу грустным скрипом. Его глаза всё ещё блестят, но злость постепенно вытесняется чем-то ещё — знакомой хитростью, просто совершенно иных масштабов. — Значит, приведите мне генерала махаматру. Пусть арестует меня самолично, я и ему в лицо с удовольствием это повторю. Сайно чувствует, что этот затянувшийся спектакль открывает в его натянутых нервах новые границы гибкости. Сайно чувствует, что в следующий такой раз они порвутся с концами. Но всё равно пытается: — Он не… — Мы с ним часто спорим на эту тему, знаете? И я откровенно устал, — Тигнари кладёт ладонь на стол, только что не хлопает в порыве, — доказывать ему, что справедливый суд и суд Академии — это две абсолютно разные вещи. Он смотрит прямо, с вызовом в глазах, и Сайно — Сайно отпускает. Зарывается пальцами обеих рук в собственные волосы, хотя до чесотки на кончиках хочется в чужие. Трёт виски. Смотрит в пустые бумаги, которые лежат здесь исключительно для официоза, и спрашивает устало: — Ты что творишь? С вялым смешком Тигнари напряжение в комнате рассеивается окончательно. И его голос — мягкий, без следа прежней язвительности, — возвращает к себе всё внимание, заставляя поднять взгляд. Таким голосом Тигнари говорит: — Нагло пользуюсь тем, что генерал махаматра от меня без ума. А на что похоже? Горечь всё ещё там, на корне языка — Сайно думал, что она ушла, но надо же. Чужая правота режет без ножа, а ведь Тигнари сам не подключил и капли того разрушительного влияния, которое оказывает… на одного конкретного матру. Он просто улыбался. И самую малость дерзил. — Такой аргумент, — сообщает Сайно в отворот головы, — на настоящем допросе я сам буду вынужден отклонить. Тигнари кивает снова, и этот раз выходит куда более грустно, чем все предыдущие. И из комнаты уходит выстроенная обстановка, и стул напротив уже не кажется неудобным (такой же, как у Сайно, обычный, обеденный), и сама комната снова становится хижиной лесного стража Гандхарвы. Унося с собой чувство, что Сайно снова попал на работу. Возвращая чувство родного дома и покоя. — Я вспылил, — признаёт Тигнари, давя раздражённый вздох. Поднимается со стула, разминает плечи круговыми движениями. И куда-то в адрес своего гербария на стене договаривает: — Это жутко невыносимо. Ты на работе жуткий. И такой… Рука замирает у стекла. — Скучный? — подсказывает Сайно гортанным смешком. — Противный. Въедливый и… — …и скучный. С лёгкой грустью под ресницами Сайно разглядывает напряжённый, как тетива, ряд позвонков по спине. Хвост вьётся рядом, в него тоже хочется зарыться руками и не отпускать, пока о себе не напомнит весь остальной мир. «Тебе ещё повезло, Нари, — думает Сайно, одним этим взглядом воскрешая ощущения. Обманчиво хрупкое тело, которое с доверчивостью принимает хватку его рук, так, будто всего остального мира никогда и не существовало. — Лучше быть противным и въедливым, чем…» — Я, — наконец отвечает Тигнари, — так не говорил. Сайно ведь сам предложил. В день, когда они с треском разругались из-за очередной вольной лекции для патрульных и напоминания Сайно о том, что есть долг и есть Тигнари — в тот день, как минимум, для самого Сайно стало понятно, что проявить бдительность лучше сейчас. Чем когда за Тигнари действительно придут. И раз Тигнари отказался просто убрать из жизни всё, что может подарить ему проблемы с законом, у Сайно остался единственный вариант — убедиться, что эти проблемы можно свести к минимуму. Что когда («Если», — обычно поправлял Тигнари с раздражением) ему придётся зачитать приговор, Сайно будет знать, что сделал всё от него зависящее, чтобы его ослабить. У него есть долг, который выше даже звания главной буквы закона в Сумеру. У Тигнари есть упрямство, которое порой напрочь лишает его инстинкта самосохранения, зато подключает инстинкт сохранения других. Они оба об этом знают, оба принимают, оба поразительно считаются. И всё же… — Давай о хорошем, — просит Тигнари тихо и мягко, возвращаясь назад к столу. Сайно пустым взглядом смотрит в пустые бумаги: от таких мыслей появляется ощущение, что на любой пригодной для письма поверхности уже лежит готовый приговор. — Я ведь неплохо справлялся. Пока не разозлился. Он оставляет стул в покое, зато усаживается прямо на столешницу. Хвост ложится сверху, такой выразительно мягкий, что Сайно наконец отпускает и этот барьер. Поднимает ладонь, медлит в воздухе, и Тигнари сам притирается мехом о сухую кожу. — Ты справлялся потрясающе, — делится Сайно, и это, проклятье, почти объективная оценка. — Пару раз даже смог поставить меня в тупик. Тигнари смеётся в ладонь: — Правда? Я польщён. — Хотя и очень старался меня отвлекать. — А вот это неправда, — и голос у Тигнари слишком чистый для правды, зато идеально подходящий отрепетированной лжи. — Я не старался ни секунды, ты отвлекался сам по себе. Может быть, тут он всё-таки прав. У Тигнари с самого момента их знакомства (Сайно считает слежку в коридорах Академии знакомством, но Тигнари об этом нельзя говорить: у него другое мнение) получается притягивать на себя взгляд самыми обычными вещами. — Так или иначе, — Сайно следит за движениями своих пальцев по хвосту: сверху вниз, по росту шерсти, задержать на кончике, вернуться к основанию, — ты не можешь в момент сорваться и потом потребовать генерала махаматру. Допросы работают не так. Лицо Тигнари где-то за пределами видимого, а вот его ладонь ложится сверху на ладонь Сайно. И даже с такой бережностью слышно, как тот дуется: — Я в курсе, правда, просто эти лекции… больная тема, и придирка идиотская. Если мои знания помогут патрулю, какой толк держать их при себе? Это пахнет нездоровым эгоизмом, а я, конечно, эгоист, но не до такой же… — Нари. Пальцы снова на кончике, невесомо растирают между подушечек мех. «Это пахнет новой ссорой, давай прекратим прямо сейчас, пожалуйста». Тигнари понимает. От него следует вздох и смиренное молчание. — Ты прав, — продолжает Сайно в этом молчании, — в том, что окончательное решение за мной. Но это не значит, что у меня… будут полномочия вытащить тебя, если ты попадёшь в серьёзную беду. И невысказанное, но тяжёлое «Что я тогда буду делать?» приземляется на плечи целой горой. Они не говорят об этом. Они не говорят о многом, но там говорить нет даже необходимости: всё чувствуется одним прикосновением, одной на секунду дольше сжатой ладонью. Но здесь ведь… здесь другой случай. Предусмотреть надо всё. Допросы от матр Тигнари ещё сможет пережить — он ходит по тонкой грани лояльности Академии чуть ли не с первого дня в её стенах, он знает, как себя вести, — но то, что следует после допросов… Пальцы замирают посреди мягкого движения вниз по хвосту. «Я не смогу вынести приговор тебе, Нари». «Проще подать в отставку, уйти из Академии, оборвать все связи с её законами и жить по тем, которые диктует моральный компас, а не сборище мудрецов». Ладонь Тигнари поверх — меньше, тоньше и светлее. Спокойствие на самых кончиках пальцев. «Давай сегодня без решений на горячую голову, генерал». — Можем, — говорит Тигнари вслух, и хватка сжимается на ничтожное деление крепче, — попробовать ещё раз. Обещаю не строить занозу и не делать тебя козырем, если сам начну себя топить. Сайно усмехается, качает головой. Ему самому вся эта затея уже перестаёт нравиться. Сидеть по другую сторону стола и понимать, что спектакль имеет все шансы повториться в других условиях… — Нет. За тебя я более чем спокоен. И Тигнари с явным облегчением отбирает у него свой хвост и скользит со стола прямо в объятия. Предлагал только из солидарности, понимает Сайно по одному тёплому взгляду; Тигнари становится откровенно не по себе, когда Сайно выпадает из разговора в собственные мысли. Редко весёлые. — Это стоило хотя бы того, — шепчет Тигнари смешливо, — как у тебя глаза на лоб полезли, когда я потребовал генерала махаматру. Сайно хмурится. Хмурость с переносицы ожидаемо и закономерно стирается быстрым поцелуем. — Такого не было. — Ещё как было! Ты растерялся. Прямо на лице было написано: «Подождите, я же и есть генерал махаматра, за кого он меня держит?» Тигнари смеётся снова, и Сайно ловит его смех губами — на этот раз по-настоящему. В открытую наслаждаясь тем, что пока что, хотя бы на эти пару секунд общей на двоих улыбки в поцелуе, он может просто… не думать. Ни о чём мрачном и невесёлом, ни о чём, что вызывает тревогу и страх за жизнь другого человека. Отпустить, расслабиться и раствориться в теплоте того, кто на работе безбожно ему нагрубит и не будет испытывать по этому поводу ни малейших сожалений. — Знаешь, — говорит Тигнари в перерывах на вдохи, — я ведь и сам за себя спокоен. Пока ты на моей стороне, никто не посмеет меня арестовать. Сайно думает: «Если посмеют, я разорву каждого из них на куски». Сайно говорит: — Я тоже тебя люблю.