Прекрасно-отвратительно

Ужасно жаркий день сопровождали лай собачий, да бесконечные мысли. Только вошёл в город, как проснулись во мне прежние силы и я, вспоминая прошлое путешествие, отправился изучать неизвестное. Новые дома, новые лица, новые двери, за которыми я никогда не был и никогда не буду. В этом месте не рады мне, не рады моими мыслям, не рады моему лицу. Даже коты мне здесь не рады: одни шипят и убегают, другие пытаются тяпнуть. У одного даже получилось, он оставил мне неглубокий порез на правой ноге. Однако, мне не было больно, и я не злился на несчастного кота, ведь он в любом случае скоро умрет. Голод. Город одолел ужасный голод. Может, поэтому мне здесь не рады? Каждый второй горожанин ужасно слаб и не может позволить себе встать. Было бы славно, если бы они могли умереть. Тогда я бы исследовал не очередной умирающий посёлок, а уже погибший и пустой. У меня никогда не получалось дождаться полного умиротворения, рано или поздно каждый город переставал голодать, каждый город стал рад мне. В каждом городе каждый человек меня знал, каждый человек был мне рад и мне это надоедало. Улицы этого места ничем не отличались от других, точно таких же переулков в разных уголках страны. Ничем не отличались ровно до того момента, когда я встретил его. Бирюзовые его волосы, не смотря на слои грязи, продолжали блестеть. Они словно тихая река, протекали до его лопаток, превращались в черную, жуткую ночь. Его звёзды, распускающиеся в глазах прекрасной ночи никогда не переставали сиять, они вечно освещали мне путь по глухим и отвратительно-красивым улицам города. Он был мал, глуп и имел плохую привычку верить в будущее. Я никогда не понимал его счастья. Не понимал, о чем он мыслит и почему он мне рад. Зачем Хару рассказал мне о городе, о семье, о работе и о небе? Небо меня зацепило. Оно действительно было красиво. Тихое и умиротворённое, полностью пустое от людей. Люди, люди, люди. Они, как муравьи, распространились по всему миру и дошли даже дальше. Я не люблю и никогда не смогу полюбить их, таких прекрасно-отвратительных тварей.

И я такой же.

Он рассказал, почему в городе полно сирот, почему не хватает еды и почему это место по-тихоньку умирает. Сюда пришли бандиты и избавились от львиной доли взрослых людей. Теперь ужасно большое количество детей каждый день проходили через прекрасные страдания в поисках еды. Они умирали, плакали, черствели. Все, кроме Хару. Ему все было ни по чём, он никогда не понимал моего счастья, моих мыслей и моего отвращения к нему. Он пытался узнать обо мне больше и много спрашивал, на что получал сухие, глупые ответы. «Я не помню» — моя любимая отговорка. Если ты чего-то не помнишь, то никому не будет дела до тебя. Однажды те, кого ты «не помнишь» не вспомнят тебя и ты будешь счастлив. Мне не хватает сил смотреть на тебя. Хару, ты слишком красив, настолько ты отвратителен мне. Кто мог подумать, что твоя яркая улыбка начнет освещать этот город и избавлять меня от прекрасных его мучений? Разве у тебя на руках не умирает родная сестра? Почему ты так счастлив, Хару, почему ты делишься этим счастьем? Я опустил руку на его голову, и это было мое первое настоящее прикосновение. Хару не понял, что значит «первое настоящее», но я и не злился, сам до конца себя не понимал. Я трогал людей, но никогда ничего не чувствовал, а это прикосновение заставило меня слегка улыбнуться. Это было так страшно, что я замолчал и отвернулся. Когда мы сидели на тихом крыльце, Хару молчал. Я испугался. Я до сих пор боюсь его молчания. Он перестал смотреть на небо пустым взглядом, отвлекшись на озадаченного меня, что уже и забыл, что такое тишина. Увидев меня, ты посмеялся. Так сильно и так весело, что мне стало легче и я понял, что не знаю, какой у тебя голос. В ту тишину я испугался забыть и тебя, ведь уже тогда не мог вспомнить твой голос. Но больше я не боюсь, мне больше не нужно его слышать. Я лучше забуду, чем буду вечно бояться забыть. Хару звал меня на мост, ужасно широкий и длинный мост, где продавали сырные шарики. Я хорошо помню их вкус, потому что они ему нравились. Нравились так сильно, что стали отвратны мне, но я никогда их не выплевывал. Мы много раз их ели, и один раз Хару познакомил меня со своим другом. Его друг был ещё меньше, чем он сам и этот друг не был мне рад, как и все остальные. То был кот, что поцарапал мне ногу. Я не помню имени, что ты ему дал, но оно ему и не было нужно. Через пару дней он больше не мог открыть глаза. А ты улыбался, закидывая землю в его могилу. В тот день мне не было жалко кота, но смотря на твою улыбку, я почувствовал тоску. Мне стало страшно. Я действительно не понимаю тебя. Я действительно боюсь тебя. Хару никогда не мог самостоятельно уснуть, он не мог просто закрыть глаза и открыть их утром, если рядом не было меня или её. В этом мы были похожи. В своих путешествиях я почти не спал, мои синяки под глазами стали настолько ужасны, что я увидел в себе человека. Но у Хару не было синяков: рядом с ним всегда была его сестра. Я не помню её имени, потому всегда в шутку называл её «Руха» и «Разруха». В чем-то я оказался прав, но это имя больше подходило небу, которое он так сильно любил. Он часто говорил о ней, а она всегда боялась меня, и я удивился. Я начал бояться ещё больше. Ты подарил мне много нового и непонятного, а я ничего тебе не дарил. Ты был мне отвратителен. Хару был удивлен, когда я начал диалог и рассказал, как в детстве воровал хлеб с кухни, чтобы кормить утят. Тогда он сказал, что я очень добр. Но Хару даже не подумал, что хлеба я кидал так мало, что утятам приходилось бороться за эти жалкие крошки с моего стола. Они все погибли, не от голода. Наша встреча проходила на старой крыше и я провалился. Я был старше, выше, тяжелее. Когда я валялся среди досок и осколков прогнившего шифера, я тихонько осмотрел себя. Ни порезов, ни ушибов, ничего. Мне не было больно, но тогда появился он и я почувствовал это. Хару был так обеспокоен, что я сам начал волноваться и теперь я знал, что такое «больно». Это было странно и неприятно, но наши объятия были ещё отвратительнее. Я успокоился, успокоился и ты. Руха перестала меня бояться после третьего раза, когда я впервые улыбнулся в этом холодном и полупустом помещении, которое они называли домом. Когда она впервые засмеялась, я увидел в ней Хару и испугался. Мне не понравился её смех, они были так похожи. Но я не злился на неё и не хотел видеть, как она опять прячется, я промолчал. Маленькая сестра Хару была так сильно дорога ему, что я стал чаще им помогать. Я давал им еду, таскал для них воду и покупал сырные шарики. Каждый раз Хару отворачивался от еды и шариков, что принес я. Но всегда кормил ими сестру. Я никогда не понимал его мыслей. Он не был похож на утят. Руха была больна. В городе не было лекарств, докторов, почти не существовало здесь взрослых. Или существовало, но я их не замечал. Я не замечал ничего кроме его сверкающих бирюзовых волос и безумно, безумно красивых, отвратительных глаз. И я не заметил, как она исчезла. Я так часто сидел в его доме и так много слушал о нём, что позабыл о ней, которую он перестал упоминать. Когда я это понял, напрямую спросил. — Она умерла? Он мягко улыбнулся мне, глядя прямо в душу. — Почти. Не волнуйся, всё будет хорошо. Его улыбка меня испугала. Но я больше не боялся за себя, не боялся своих чувств, я начал к ним привыкать, начал их принимать и понимать. Я испугался за Хару. Это все ещё был Хару, но он стал не так рад мне. Он стал чуть меньше говорить и чуть больше слушать меня. Мне пришлось говорить, чтобы не забыть его голос. Я рассказал ему о своем старшем брате. Его звали красивым, длинным именем, но запомнилось мне лишь его часть «Деми». Деми никогда не злился, никогда не плакал и всегда был рядом. Его мягкий взгляд казался мне таким смешным в детстве, что я начал подкидывать ему крошки в комнату, подумав, что он похож на утёнка. Однако он никогда не подбирал крошек с пола, он даже голову не опускал. Деми был улыбчив только рядом со мной. Я наблюдал за ним издалека, когда он не мог меня видеть. В такие моменты мы с ним становились ужасно-прекрасно похожи. Он не улыбался, не был добр к людям, и, кажется, тоже считал их муравьями. Хару, слушая мой рассказ о старшем брате, опустил голову на мои колени и в полной темноте я почувствовал что-то странное. Это был страх. Другой страх, не такой, как раньше. Я боялся ни за себя, ни за Хару. Я боялся за Руху. Она была дорога ему и я её принял. Мне было страшно осознавать, что я могу потерять ещё кого-то. Его нарастающая усталость напрягала. Дэми, на самом деле, не был добр даже со мной. Он никогда не извинялся, я прекрасно помнил это. Поэтому я начал извиняться перед Хару. Дэми никогда не говорил мне спасибо. Я стал говорить это Хару. Дэми никогда не обнимал меня. Я… Не стал обнимать Хару. Он сам лез ко мне, стоило нам встретиться. Мне нравился Дэми, поэтому, я бы не хотел нравиться Хару. Вечно думая о Хару, я совершенно забывал, что хочу увидеть город. Город, полный разрухи, трупов и плача. Я шел по городу и заметил удивительное явление: почти не было живых на его улицах, даже ларек с сырными шариками закрылся, как и всё остальное на мостике. Мост был ужасно широким, ужасно длинным и теперь… Пустым. Тогда я и пошел по нему, в надежде найти ещё шариков для Хару. Так долго в моих мыслях был этот глупый сирота, что даже вспомнив о своем путешествии, я продолжал его только ради него. Ради того, кто был мне отвратителен.

Или нет?

На мосту валялись кучи бумажек, бутылок, куча грязи и собачьих отходов. Раньше я не замечал всего этого, и мне стало жутко. Когда в своих прошлых путешествиях я проходил по точно таким же местам, я наслаждался отвратительным видом и стремился как можно больше ужасов пустить в свое сердце. Сейчас это перестало доставлять мне столь сильное удовольствие и я стал чуть меньше понимать старого себя. Я не нашел ничего, кроме указателя «Бэркиль», указывающего в сторону города Хару. Я решил вернуться. Вернуться не к Хару и Рухе, а за ними. Мои ноги сами по себе побежали, да так быстро, что я вернулся за двадцать минут, ни разу не остановившись. Запыхаясь, я думал о том, как каждый день буду кормить их сырными шариками, как буду видеть их счастливые улыбки, как покажу девочку врачу и Хару продолжит делиться своим счастьем, как когда мы только познакомились. Пока я бежал, я вспоминал о Хару. И я вспоминал все его рассказы о том, как жила его семья, как убивали всех подряд, как детям приходилось тяжело работать и о том, как прекрасно небо. Он не рассказал мне о себе. Я помню каждую деталь его историй, которые с таким упоением слушал, но не могу вспомнить ничего. Ничего, кроме сырных шариков и младшей сестры. Беспокойство охватило мой разум. Хару, самое отвратительное существо в мире было настолько скрыто от меня, что даже спустя три месяца я ничего не знаю о тебе. И ты ничего не знаешь обо мне. Ты знаешь о моем брате, о утятах, о моем путешествии в соседних городах. Ты любил слушать о моих путешествиях, ожидая такого же чудесного возрождения города, как во всех остальных. Когда я бежал по пустому городу, солнце начало скрываться за горизонтом, освещая всё вокруг ярким, прекрасно-отвратительным ярким светом. Тогда, подбежав поближе к дому, все стало тихо. Эту тишину я не могу сравнить ни с чем. Абсолютно ничего не напоминало мне ту тишину, какую я слышал в тот вечер, когда увидел тебя, скидывающего её тело в глубокую яму. И ты всё ещё улыбался. Я больше не чувствовал отвращения к твоей улыбке. Теперь я её ненавидел. Действительно ненавидел. И ненавижу до сих пор твою глупую, идиотскую улыбку, что хранило твое лицо практически вечность. Отвратительно. И даже не прекрасно-отвратительно или отвратительно-прекрасно, а просто отвратительно, ужасно. Я чувствовал, будто ты издеваешься надо мной, улыбаясь над чужой смертью, над смертью Рухи, которую ты так любил. Я спросил, почему же ты улыбаешься, когда умерла и она. А ты, только заметив меня, поднял взгляд в небо. Облака отражались в твоих глазах, я больше не видео тебя в твоих же глазах. Только небо. Разрушающее небо, плывущее по течению и не дающее тебе покоя. Дэми тоже любил смотреть в небо. И когда мы виделись последний раз, он тоже смотрел в небо. Он посмотрел на меня, затем на небо, а затем тихо сказал: — Утята мертвы. Извини. Утята не умерли от голода, не умерли из-за того, что я заставлял их забавы ради бороться друг с другом за последнии крошки со стола. Они умерли из-за его, из-за моего старшего брата. Он потерял глаза и перестал дышать, оставив меня наедине с его ещё теплым телом. Когда я, восьмилетний ребенок тащил Дэми на своих плечах и плакал, я не плакал из-за смерти брата. Этот ублюдок удосужился извинится только за утят, за чертовых утят, за тех, на которых мне было наплевать! Ни за что другое. Ни за то, как запирал меня в комнате или выгонял из дома, ни за то, как бил меня от злости на родителей, и даже ни за то, как пытался меня задушить! Утята. Утята его волновали, а не я. Глупый подонок, верный своему идиотизму ублюдок. Я думал об этом, смотря на Хару, что начал закапывать землю обратно. Я ужасно злился, вспоминая о Дэми. Вспоминая о том, почему я ненавижу утят и так похожих на них людей. Ты, закинув очередную лопату грязи в яму, глянул в мою сторону и резко остановился. На лице твоём была смесь волнения и удивления, а я все еще смотрел на тебя, вспоминая старшего брата, который вовсе не был на тебя похож. На тебя, которого я не могу воспринимать за очередного утёнка. Только я заметил твое странное выражение лица, ты бросил лопату в сторону и подбежал ко мне, потянувшись прямо к лицу. Уже ничему не сопротивляясь, я немного наклонился ближе к тебе. Ты утер мои слезы, что уже неопределенное время беспрерывно текли по моим щекам. Я прикоснулся к своему лицу. Мокро.

Это слёзы?

Я совсем забылся. Моя отговорка «не помню » действительно перестала быть отговоркой, я и вправду стал забывать все свое прошлое. Я больше никогда не скажу «Я не помню». Я готов стерпеть тысячу ударов, но никогда больше не забывать свои чувства. Ты подарил мне всё. Счастье, тоску, злобу, удивление, смущение, раздражение. Я все ещё не до конца осознавал это, я все ещё отчасти был безразличен, но это ненадолго. Я подарил тебе объятия. Хотя даже они, на самом деле, в тот момент были подарком лишь для меня. Я ничего не мог тебе подарить. Мы с Хару сидели на крыльце. Я наблюдал за облаками, плавно текущими по бесконечной реке. Я оглянулся на Хару, странным взглядом смотрящего она меня. Глупое выражение его лица заставило меня громко рассмеяться. Хару тут же расслабился и немного улыбнулся мне.

Я испытал чувство дежавю.

Наши дни продолжались в почти полном молчании. Мы перестали есть. У нас было достаточно еды, было достаточно воды и прочих вещей. Оглядываясь назад, я вновь вспомнил про свое путешествие. И я вышел из дома, отправившись гулять по переулкам. Пусто. Новые лица перестали появляться на улице, новые дома, как оказалось, были достаточно старыми и начали рушиться. Я заглянул за каждую новую дверь и увидел так много тел, что ближе к вечеру в моей голове было почти пусто. Я наконец дождался погибшего и пустого города, в котором раньше так отчаянно нуждался. В этих вечных страданиях, вечных мучениях я находил нечто прекрасное и успокаивающее. Во всех умерших утятах я видел нечто красивое и неповторимое. Больше не вижу. Теперь в этом городе остались два живых человека. Два последних, ненавидящих друг друга человека. Два подростка, что забыли верить. Было темно. Я прошел в дом и увидел тебя, неподвижно лежащего на кровати среди кучи хлама, что мы не убирали последние несколько недель после её смерти. Смотря на тебя издалека, я понял: ты не так уж и мал. Не глуп. И не было у тебя никогда этой привычки верить в будущее. Это я был слишком мал, слишком глуп и глубоко внутри себя верил, когда ты в глубине души смотрел на облака и извинялся за их смерть. Я подошёл ближе к спящему тебе. Ещё ближе. Совсем впритык. И только тогда я понял, что теперь ты равнодушен ко всему происходящему вокруг. Теперь ты лежишь на самом дне, оставив меня в одиночестве в этом городе. Теперь Бэркиль точно был умершим городом. Местом, где больше никого и никогда не будет ничего волновать. Я сидел на крыше, глядя на ту, где я провалился и впервые почувствовал боль. Сейчас я не провалился. Я, сидя у края, слегка улыбался и глядел на рассвет. Поднявшись на ноги, я сделал один вдох. Я улыбнулся ещё сильнее и сделал шаг. Я больше никогда в своей жизни не переставал улыбаться. Ты умер на самом дне, без капли счастья и надежды. А я продолжал верить, что мы встретимся ещё раз. Когда проснулось твоё равнодушие, моя улыбка застыла навечно и я больше не мог опуститься на самое дно, которое ты полностью забрал себе.