Управление мёртвыми. Дело № п/п 2

Выбирай: брат или семья. Если выберешь его, больше не увидишь жену и сына. Вас разделили для того, чтобы вы никогда не встретились, но появились вы на этот свет сросшимися.

      Я не кричу, но обыкновенным пробуждением громкое дыхание невозможно назвать. Чокнутый старик сидит в кровати и смотрит на открытую дверь. Футболка прилипла к телу — скинуть. Серая татуировка тёмная из-за пота.       Зима в этом году холодная. Мужчины после пятидесяти не стыдятся спать в одежде. Свет — а значит, утро. Пластиковые окна пропускают морозный воздух. Электронные часы показывают температуру помещения — восемнадцать градусов. Зимой жарче, чем летом. При свете страшнее, чем в темноте.       — Ты чего? — чувствую руку на мокрой спине и слышу обеспокоенный голос жены.       — Какие сны самые кошмарные?       — Когда оступаешься и падаешь неизвестно куда.       — Да, ты права, — ставлю локти на колени, поддерживаю пальцами вспотевший лоб, — но я знаю, куда падал.       Меня обнимают сзади, подбородок ложится на серое плечо, кончики волос щекочут лопатки.       — Волли, это всего лишь сон. Его нет. Ты проснулся.       Это не сон. Темнота. В темноте грубый женский голос. Он всегда говорит правду — слова, заставляющие колотиться моё сердце. В темноте я её не вижу. В голову она произносит то, что не смеет сказать в глаза.       — Я испортил футболку, — не говоря о противной капле, стекающей по позвоночнику в пижамные штаны, и мокрых волосах на затылке. — Вечно от меня одни проблемы.       — Зимой люди тоже потеют, — ладонь на груди пульсирует от ударов сердца. — Кошмары имеют право на существование.       Мужчина выбирает женщину в два раза старше для роли мамочки. А если младше? Для роли дочери? Между нами разница в двадцать один год и сын.       Ночь, улица, фонарь, аптека. В 2011-м году в полночь у меня намечается секс с двадцатилетней девушкой, набившей днём татуировку в моём салоне. Мы выпиваем в баре, она хочет продолжения. Одно условие — презервативы. Без проблем. Круглосуточная аптека. Низкого роста девчонка покупает баночку для сдачи анализов. «Утром делаю медкнижку на работу, совсем забыла про чёртову банку!» Я совсем забываю про презервативы. Не знаю, что меня поражает: карие глаза или синяк на коленке, три кольца на левой руке или джинсовая кепка. Бандитка в розовых шортах. Она выходит на улицу и останавливается под фонарём. Я наблюдаю за ней из аптеки. Презервативы на витрине. Девушка с новой татуировкой ждёт меня на заборчике возле подъезда. Пластиковая банка с красной крышкой торчит из кармана ветровки. В аптеке я влюбляюсь. В августе 2011-о я влюбляюсь в девчонку в джинсовой кепке. Презервативы на витрине. Девушка с татуировкой до сих пор сидит на заборчике возле подъезда.       Она обнимает меня за правое плечо, я лежу у неё на руке, короткие пальцы вытирают мокрую бороду.       — Чем она тебя напугала? — вопрос шёпотом в левое ухо.       — Я же сказал, мне приснилось, как я падаю.       — И куда упал?       — Вниз. Разве можно упасть куда-то ещё?       Серое сердце успокаивается. Оно не потемнело от пигмента. Светлые волосы поседели после сорока. Я всегда чувствовал себя уверено рядом с женой. Она никогда не стеснялась иди со мной за ручку по улице.       В 2011-м ей — двадцать семь, мне — сорок восемь. Я выхожу из аптеки и спрашиваю её имя. «Мария». Она всегда так представляется. «Маша» только для друзей. По привычке представляюсь старым именем. «Самое отвратительное, которое существует». Я влюбляюсь в неё во второй раз. Моё настоящее имя ей нравится больше.       — Знаешь, после такого и спать не хочется, — сгибаю её ногу в колено и кладу себе на живот.       — Знаю я твои «хотелки» в восемь утра.       — Никогда не отказываешь.       В 00:02 я достаю мобильный и прошу её дать номер. «Нет. Скажи свой. Я запомню и наберу, если посчитаю нужным». Она звонит в полдень. Вечером я приглашаю её к себе заняться сексом. Через два дня мы съезжаемся. Через полтора месяца она сообщает о беременности. В ноябре мы расписываемся.       Три серебряных кольца на левой руке скользят по спине. Январский воздух остужает горячую кожу. Страх замещается на любовь, старость на молодость, мать на жену, темнота пространства на черноту глаз, горечь выбора на сладость поцелуя. Обручальное кольцо не портит «лепестки» над ключицей.       — Тише, — говорит она снизу. — Ваня скоро проснётся.       — Зачем в каникулы рано вставать?       — Он встаёт на мультики, ты — на секс.       — Через десять лет изменится.       Белая футболка с треугольным вырезом валяется на полу рядом с мокрой, клетчатые штаны на коврике. Пуховое одеяло скрывает любящего жену мужчину. Я никогда не называл её Марией. Первое время она закатывала глаза от ласковых вариаций имени. Дома она — «мама», в постели — сверху, снизу, сбоку, спереди.       Кто-то предпочитает быть за мужчиной. Меня любит та, что выбирает позу под мужчиной. Стоя на кулаках я медленно вхожу. Не отвлекаюсь на руку, что обводит «рёбра» справа, не прерываю поцелуй. Останавливаюсь. Не выхожу. Перемещаю губы на шею и ложусь, чтобы перевернуться. Я не устал, но хочу быть снизу. Люблю её каре, смеюсь над хвостиком, который она делает, когда хозяйничает дома. Люблю бабушкину кофту тридцатилетней давности — вязаная превратилась в дырявую. Молодая жена в старческих вещах обворожительна.       — Может, бороду сбрить?       — Семь лет не брил, а сейчас вдруг задумался.       — Вообразил, что тебе не помешают перемены во мне.       — Я влюбилась в бородатого, вышла замуж за бородатого и люблю бородатого.       Она двигается медленно. Страсть не в движениях. Эмоции между нами накаляются. На её теле нет татуировок, на белую кожу идеально ложится загар. Я обвожу бёдра и оставляю ладони на ягодицах.       Она отрицает спорт, но зачем-то в углу комнаты стоит свёрнутый коврик для йоги. Последний раз она делала упражнения для осанки, но переключила телевизор на сериал. В тот момент я влюбился в неё в тысячный раз.       Хочу лечь на бок. Хочу ещё ближе, поэтому перекладываю её на свою сторону кровати и закидываю на себя ногу. Прерывистое дыхание ошпаривает бороду. Целую в верхнюю губу и вспоминаю отвратительную кухню, где происходит наш первый поцелуй. Я купил торт «Птичье молоко», но не купил презервативы. Она разбивает вилкой толстый шоколад, я подкручиваю колёсики на скейтборде. Мы оба голые. Она лежит в моей кровати, я сижу на полу в джинсовой кепке и, закручивая винтик, решаю, что за спиной у меня будущая жена.       Включается телевизор, из детской комнаты доносится заставка мультика.       — Ваня проснулся, — она ускоряет темп, заставляя меня поддаться.       Я заваливаюсь на неё и через несколько глубоких рывков останавливаюсь. Пять лет назад она заболела: походы к гинекологу, операция, реабилитация. У нас один ребёнок, второго не будет. Я заваливаю её на себя и накрываю одеялом, потому что слышу шаги в коридоре.       — Я проснулся.       — Мы поняли, — целую Маньку под одеялом. — Умываться пойдёшь через два часа?       — Мультики заканчиваются в одиннадцать.       — В рекламу пойдёшь.       Ванька ходит в нескольких метрах от нас у телевизионной горки. Я слежу за тем, как он дёргает плюшевого оленя за рога.       — А почему у вас вещи на полу валяются?       — Упали.       — А мама ещё спит?       — Нет, не сплю, — Манька убирает одеяло с головы, продолжает лежать у меня на груди. — Завтракаешь на кухне.       — Ну, м-а-м! — ноет.       — Никаких «мам». Нечего есть в кровати. «Утиные истории» закончатся, пойдёшь умываться.       — Сегодня нет их, — он не прекращает дёргать оленя за рога.       — На следующей неделе вообще не будет мультиков, — проверяю член под одеялом, не убежал, — потому что у кое-кого закончатся каникулы.       — Три дня осталось, а ты не нарисовал мне картинку!       Ему нужно нарисовать иллюстрацию к стишку или сказке. Я не хочу читать стихи и сказки! Почему никто кроме меня в семье не умеет рисовать?       — Сделаю. За три дня, знаешь, сколько картинок можно нарисовать?       — Ты каждый день на работе рисуешь, а мне никак не нарисуешь.       Он сейчас оторвёт рог! Я покупал этого оленя в зоомагазине, потому что только там продают хорошие мягкие игрушки.       — Вань, будешь много болтать, пропустишь все мультики. Заболтаешь меня, я не нарисую тебе картинку.       — Красивую нарисуй, — хлопает ресницами, — меня на снегокате, — убегает к себе в комнату.       — Ты же сказала иллюстрацию, — опускаю глаза на Маньку.       — «Зимние забавы», — она вылезает из-под одеяла и подбирает с пола футболку и штаны. — Как он провёл каникулы. Я не говорила про иллюстрацию.       — А почему у меня в голове установка прочитать какую-то сказку или стишок?       — Понятия не имею. Скучно? Заняться нечем? Почитай, развлекись.       — Странный народ — женщины, — тянусь. — До секса злые, после секса опять злые.       Поверх пижамы она надевает халат, манжеты штанов заправляет в шерстяные носки. В 2011-м году утром из моей квартиры выкатывается девчонка на скейте. Сейчас она пойдёт готовить завтрак.       — Какие планы?       — Сначала в салон, принять поставку краски. Праздники кончаются, работа начинается. Посижу, повтыкаю, потом поеду к нему.       Достаю чистые трусы из шкафа, надеваю домашние штаны. Мокрую футболку кину в корзину для белья. Прикрыть окно — что-то совсем холодно в комнате.       — Ты точно уверен, что он не выходит на работу раньше?       — Точно. Институт открывается после праздников в понедельник.       Вместе мы заправляем кровать. Развязать халат Манька не разрешает, а чмокнуть в губы настаивает.       В половину девятого чищу зубы. Мешки под глазами выдают возраст, а не ночной кошмар, уложенные волосы и борода скрывают последствия утреннего секса. Новогодние салаты закончились, я перекрестился сто раз, докторская колбаса с сыром напоминают повседневную, а не праздничную жизнь. «Наруто» по телевизору набрасывает воспоминания, что когда-то я набивал татуировки в стиле «Аниме».       Стиральная машинка крутит футболки, трусы и носки. Ванька играет в компьютер, пожалуйста, не «Майнкрафт». Ёлка надоедает своим присутствием и запахом.       — Когда разбираем? — надеваю белую рубашку.       — Ваня в школу пойдёт, и разберём, — она смотрит очередную часть «Один дома». Сколько можно ребёнка одного дома оставлять в конце-то концов? Как вас не лишают родительских прав? — Что за официальность?       Чёрные брюки, кожаный ремень, чёрные носки. Завязываю галстук, глядя в зеркало шкафа.       — Первое впечатление. Не покажусь же я в джинсах и свитере.       — Пытаешься соответствовать ему?       — Доктор и татуировщик. Мы слишком разные, — надеваю пиджак.       — Костюм прячет твои татуировки. Очки мои для чтения не смей брать.       Чёрный в белую полоску — единственный костюм в шкафу.       — Я не виноват, что твои очки мне подходят, а вторые лень покупать. Ты говорила, у меня красивые глаза, — ухмыляюсь усами. — Зачем их прятать за стёклами?       Она встаёт с кровати и целует в губы:       — Решил, с чего начать знакомство?       — «Привет. Классное у меня лицо, да? Будем знакомы». Нормально звучит? — ни черта я не решил!       — Не нервничай. Волли, будь собой, — Манька поправляет галстук. — Не задерживайся, хорошо? Обязательно мне позвони, я не стану тебя тревожить и отвлекать.       — Как скажешь, — целую её и иду в коридор за курткой и ботинками. — «Зимние забавы»? — шепчу на ухо. — Что Ванька сказал про снегокат?       — Чтобы ты нарисовал его на снегокате.       — Понял, на работе развлекусь, пока буду ждать поставку.       Он носит пальто и дорогую обувь. На мне чёрная куртка без капюшона и ботинки на тракторной подошве. Ключи от машины, пачка «Parliament’а», ключи от квартиры и телефон в барсетке.       — Удачи тебе, — поцелуй в губы.       — Что будете делать?       — Сходим покататься на «ватрушке».       — Аккуратней. Ни с какими мальчиками не разговаривай.       — Дождусь своего мальчика.       Подхожу к комнате сына:       — Вань, я поехал на работу. За мамой смотри.       — Хорошо, — он отвлекается от монитора и снимает наушники. — Когда приедешь? Вечером?       — Да, вечером вернусь домой. Люблю тебя.       — И я тебя.       Темноволосый, голубоглазый. Не понимаю, на кого больше похож.       — Подойти ко мне. Не хочу в ботинках топтаться по комнате.       Ванька слезает с компьютерного кресла и в носках семенит к порогу. Я нагибаюсь и целую его в щёчку, ответный поцелуй теряется в щетине. Нет, это не прощание. Не навсегда. Я приеду вечером, вернусь домой к семье.       Носок неудобно собрался на правой стопе. Натирает. Ладно, в машине распрямлю.       — Мань, люблю тебя, — целую жену перед тем, как открыть входную дверь.       — Люблю, — она поправляет воротник куртки.       За десять минут очищаю машину от снега, ещё за пять разогреваю Фольксваген. Я так и не решил, что ему сказать. Поехать вечером? До этого времени наберусь смелости и покажусь брату.       Я звоню человеку, нашедшего мне Эдуарда Кайдановского. Он поднимает трубку со второго раза.       — Ты спишь ещё? — сигарета во рту искажает поддельное раздражение.       — Только заснул, полночи не спал.       — Снова игрушки?       — Они самые.       — А с «толстой колбасой» кто будет гулять?       — Мы уже погуляли. Хватит обижать мою собаку! — зевает.       — Я сегодня к нему еду, — стряхиваю пепел.       — Уверен? — он просыпается, голос ровный, не тягучий.       — Нет. Я и без того слишком долго откладываю знакомство.       — Рогволд, лучше поздно, чем никогда. Не говори ничего про мать, для первой встречи это шокирующая информация.       — А что ему говорить?       — Про себя. У вас больше общего, чем тебе кажется.       — Ладно… я… я подумаю.       — Мария знает о твоей поездке?       — Да.       — Ты прямо сейчас к нему поедешь?       — Нет, позже. Не знаю когда, но сегодня точно.       — Позвони мне обязательно потом.       — Окей, — я отключаюсь и снимаю машину с ручника.

Выбирай: брат или семья.

      Он — часть меня. Нас разделили, чтобы мы встретились.