Маленькие косточки

      О том, что на их костях скрываются надписи, человечество знало давно. Еще в древние времена народы, препарируя тела, прежде чем захоронить, находили выгравированные на костях Слова, — и шумеры, и египтяне очень любили гадать по ним, принося людей в жертву богам, ошпаривая кости и определяя будущее по тому, что было написано на очередной жертве.       Но то было давно — в Эпоху Возрождения Август-Эрнест цу Штольберг, немецкий ученый и философ предположил, что надписи на костях определяют будущее не всей страны, а лишь одного конкретного человека. С тех пор общество все будто бы играло в угадайку, игру, в которой уже не было смысла — люди ждали, пока человек скончается, а потом аутопсировали их, и по написанным Словам определяли, сумел ли человек исполнить свое предназначение или нет. Но почему-то пророчества исполнялись редко — и люди жили счастливо и без этого знания. Философы разных школ сходили с ума, сходясь в словесных баталиях, пытаясь установить, было ли правильно следовать пути «предначертанных Слов», как кто-то метко назвал их, имело ли смысл о них беспокоиться, и не зря ли только люди прожигали свою жизнь, стремясь следовать «предназначению», которое смогут узнать только после смерти своей.        И только в восемнадцатом веке, после анализа многочисленных записей, еврейский ученый-медик Измаил Яффе сделал вывод, что Слова на костях обозначали предназначение — но не самого человека, а того, с кем ему предстояло связать свою жизнь. В результате заражения Измаилу пришлось ампутировать кисть левой руки — и, как оказалось, заветное Слово было написано на тыльной стороне ладони. «Картины» — значилось там, а любимая жена Измаила, Мириам, была известной художницей, и одной из первых женщин, работающих в исполненном ясности и целостности жанра «классицизм».       Общественность тогда будто сошла с ума, — открытия и исследования появлялись одни за другой, авторы книг не поспевали за изменениями в укладе жизни общества, новый жанр литературы «Дестинизм» или же «предначертанный романтизм» захватил все писательское сообщество, и казалось, что для человечества мир уже никогда не будет прежним.        Но тогда люди даже не представляли хаос, который начнется в умах людей, когда будут открыты рентгеновские лучи, — и как измениться их жизнь. Все поголовно ринулись облучать себя лучами, лишь для того, чтоб узнать, правильным ли был их выбор спутника жизни, — все потому, что никто не хотел страдать. В результате произошел резкий всплеск раковых заболеваний, и правительство девяносто четырех стран вообще запретило рентгеновские процедуры не по медицинским показаниям, желая хоть как-то остановить любовное безумство.       Америка была в их числе — а даже если бы и не была, у Скалла все равно не было столько денег, чтоб оплатить себе сканирование каждой части тела. Его семья была довольно бедна, а еще несколько дисфункциональна, а потому с самого детства у Скалла было одно простое желание — сбежать из нее в место, где тебя будут любить.       Он знал, что на его костях было написано Слово, обозначающее того самого, столь желанного им человека — а еще в один, не самый лучший момент своей жизни узнал, что он немного «бессмертный», а значит, в принципе, мог прожить и без парочки костей.       Скалл решился на такое действо не сразу — он долго думал, должен ли он так поступать, не было ли это опасно, и как это будет больно. Но мама его постоянно кричала и плакала, а отец, когда был пьян или зол, а пьян или зол он был всегда, любил хватать Скалла за волосы и тянуть, заставляя вставать на носочки, или, если Скалл его каким-то образом разозлил, не стеснялся пускать в ход кулаки, — особенно, когда понял, что синяки сходят с его тощего тельца примерно за пол часа.       В тот судьбоносный день он был особенно жестоким — о лоб Скалла разбили стеклянную бутылку из-под пива, и ярко-красная кровь заливала ему лицо, пока он, глотая соленые слезы, прятался где-то на чердаке их многоэтажки, куда сумел пролезть не так давно, расковыряв угол двери.       Перед ним лежал огромный кухонный нож — он сверкал и переливался в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь грязное оконце под самой крышей, и абсолютно не вписывался в убогую, захламленную мусором и разваливающейся, гниющей мебелью, каморку.       Он сглотнул, беря тесак в руки, — тяжелое, металлическое оружие было слишком большим для его маленькой руки, оно постоянно так и норовило выскользнуть из пальцев, словно бы отказываясь участвовать в совершаемом им безумстве, — но голова так сильно болела, и он правда так не хотел возвращаться туда, что он, вытянув левую руку, замахнулся, и со всей дури опустил нож на мизинец левой руки.       Вряд ли он сумел ударить слишком сильно, — но гравитация сделала всю работу за него, и острое, тяжелое лезвие рассекло плоть, и, попав в сочленение между костяшками, легко разрезало сухожилие, отделяя его мизинец от руки. Скаллу очень повезло, что лезвие не застряло, и он сумел справиться со отсечением пальца за один удар — но это он понял уже гораздо позже.       Сейчас, все, что он мог делать, — это только кричать от безумной, обжигающей боли, пронизывающей все его тело. Он попытался было встать, но ноги его вдруг подкосились, и он рухнул на пол, теряя сознание в луже собственной крови.       Он не знал, сколько времени прошло с того момента, но, когда очнулся, солнце уже село, и теперь на чердаке стояла вязкая, обволакивающая тьма, и кровь под его ногами казалось черной, густой, больше напоминающей нефть. Палец не вырос, он продолжал болеть и болеть, но боль пульсировала где-то в глубине его ладони, а порез покрылся тонкой розовой кожицей.       Отрубленный палец валялся на полу, Скалл подобрал его, засунул в карман толстовки, — он все еще кровоточил, но вряд ли это на что-то влияло. Скалл был покрыт собственной, уже начавшей засыхать, кровью, с ног до головы, и пара капель не ухудшила бы ситуацию — сейчас ему просто нужно было попасть домой так, чтоб родители не увидели кровь и новую рану.       Скалл не хотел, чтоб его снова избили, теперь еще и за желание найти своего соулмейта.       К счастью, отец куда-то ушел, а мать сидела за столом, уткнувшись в собственную руку. Она была окружена кучей пустых бутылок из-под пива, — а потому, когда Скалл зашел в комнату, она даже не подняла глаз, только пробурчала что-то невнятное, и, судя по всему, снова заснула.       Он сумел даже помыться, прежде чем лечь спать — это было удивительным чудом для него тогда, но так, дрожа под струями холодной воды, что иногда могла вдруг стать кипятком, Скалл разглядывал отрубленный палец, задумчиво ковыряя его плоть и пытаясь понять, как же сковырнуть все мясо с кости. Он, глупый, совершенно не учел тот факт, что его будет очень сложно убрать.       Палец провалялся под его кроватью практически три дня, пока Скалл искал информацию в школьной библиотеке о том, как же очистить кости — было чудом, что его не утащили крысы. Но он начал пованивать, находиться в комнате стало сложновато, — а еще Скалл все-таки нашел то, что искал, пускай библиотекарь и поглядывал на него как-то странно. Но он, утащив кастрюлю и спички из дома, забился в один из полуразрушенных домов, стоящих ниже по улице, и, разведя костёр с помощью валявшихся тут и там газет и начавших подгнивать досок, попытался вскипятить воду, надеясь, что плоть с пальца все-таки отслоится.       Кстати, новый мизинец у него еще не вырос до конца — но он пытался, и розоватая кожа на крохотном, младенческом пальчике, растущем из обрубка, была очень красивой и мягкой. Скалл иногда даже жалел, что не может никому его показать, — но друзей у него не водилось, а родители вряд ли обрадовались бы этому зрелищу. Хотя в хорошие дни, мама, помнится, рассказывала, что раньше у него, когда он был еще совсем крохой, действительно была такой нежной и приятно пахнущей, — но хороших дней не было уже очень, очень давно. Если бы они были, она, наверное, заметила бы пропажу Скаллова пальца.       Плоть и правда отслоилась, и убрать ее не составило большого труда — правда, после того, как Скалл отмыл свой палец от грязи, потому что в первый раз он не подумал о том, что он будет очень горячим и обжегся, уронив его на землю. Но заветного имени там не было. Скалл осмотрел косточки со всех сторон, даже разбил их камнем, надеясь, что Слова окажутся внутри — но никаких букв не увидел.       Он вздохнул. В человеческом теле было двести шесть — или двести восемь, он так и не понял, сколько именно, — костей. Глупо было думать, что он сумеет найти их с первой попытки. По крайней мере, теперь он знает, что делать, и в следующий раз все будет гораздо быстрее.       И правда, — после третьего пальца Скалл даже перестал терять сознание, только лишь глухо выл от боли, свернувшись в клубок, и зажимая окровавленный обрубок старой тряпкой. И, пускай у него не всегда получалось отсечь пальцы с первой попытки, грязи все равно стало гораздо меньше, — когда он догадался проводить эту операцию не на голом полу, а на тряпках, в которые после пальцы и заматывал. После четвертого он перестал варить их — теперь Скалл владел ножом достаточно мастерски, чтоб аккуратно срезать мясо с кости.       Но вскоре пальцы на левой руке кончились, а имени все еще не было. Скалл уже подумывал приняться за ноги, — трогать правую руку пока было неудобно, потому как его эксперименты могут быть легко замечены, ведь ему было бы сложно писать, — но однажды, придя домой, обнаружил висящую в петле мать.       Нужно ли говорить, что некоторое время ему было не до собственных пальцев?       Он много тосковал — отец тогда перестал обращать на него всякое внимание, — и быть может, именно это заставило его собрать вещи и просто уйти. Скалл, в свои двенадцать принял тогда самое взрослое и разумное решение, которое только мог — он решительно стал бездомным, чтоб никто, никакие взрослые, которые любят задавать глупые вопросы, не смогли помешать ему искать своего соулмейта.       Да, он ушел именно поэтому — а не потому, что отец застал его попытки отсечь себе большой палец ноги, и, заревев как медведь, кинулся на Скалла, схватив его руками за шею, так сильно, что у него на коже остались синяки в форме огромных ладоней. Скалл просто испугался — а в руке у него был зажат нож, которым он научился владеть.       В любом случае, ему теперь не к кому было возвращаться.       Но, к сожалению, он не учел несколько вещей, — ему нужно было что-то есть, где-то спать, во что-то одеваться. И если лето он еще смог пережить, ночуя в заброшках и подворовывая еду в мусорных баках, то, когда наступила осень, и земли коснулось холодное дыхание, жизнь Скалла резко усложнилась. Однажды он, в попытках спрятаться от снега, забился в какой-то подъезд, — и его нашли.       Жизнь в приюте мало отличалась от жизни в родительском доме, — кормили, правда, лучше, и вокруг практически не было алкоголя, но крики и холод, что сопровождали всю его жизнь, остались совершенно неизменными. Разве что удары розгами по заднице и спине оставляли гораздо меньше следов. Но проблемой было то, что за сиротами гораздо лучше следили — и нож стащить просто так не удавалось. И, к сожалению, он больше ничего не мог придумать. С пальцами Скалл уже закончил, а отделить от себя какие-то более крупные части без него он просто не мог.       Да и потом, сестра Матильда наверняка была бы более внимательной.       Он ушел из приюта как только ему исполнилось восемнадцать, — он переступил порог, даже не оглядываясь, а в руках у него была сумка с теми немногими вещами, что он действительно мог назвать своими.       Денег было совсем мало, — буквально на неделю жилья, и Скалл уже начинал предвкушать, как будто снова ночевать в заброшенных домах, питаясь тем, что ему удалось найти на мусорке, но тут судьба впервые улыбнулась ему. В одном районе проходили съемки фильма, и так как их профессиональный каскадер отказался сотрудничать, они срочно искали нового, — и разве не было для Скалла более подходящего места? Кому, как не ему, суждено было быть каскадером, выполняющим невозможные трюки, ломаясь и собираясь снова в попытках исполнить все желания клиента?       Он был полностью уверен, что на костях его соулмейта было написано «самоубийственные трюки» — потому как иначе сам себя он бы не описал. Хотя ладно, возможно там будет слово «фиолетовый».       Но каскадерство, со всеми его плюсами и деньгами, которые наконец-то начали образовываться в его кошельке, все еще не позволяло ему заняться главным в жизни — поиском своего драгоценного соулмейта. Было бы сложно выполнять трюки на байке, когда у тебя отсутствует кисть руки, — а самое главное, было бы очень сложно объяснить это полиции или врачам. Скалл не хотел бы, чтоб его забрали — будет очень сложно объяснить специалистам, что ты не сумасшедший.       Поэтому он принял приглашение того странного парня в идиотской шахматной шляпе — мужик, что каким-то образом пробрался в его квартиру, взамен на обещание Скалла не вызывать копов предложил ему место в команде сильнейших. И, как он сказал, велеречиво постукивая тростью по линолеуму в квартире: «Там никто не будет задавать лишних вопросов».       Скалл согласился, — и оказался полностью прав. Мафия, конечно, была не тем, чего он ожидал, — но если подумать, это было весьма удобным местом для его маленьких экспериментов. Тут можно было достать оружие, никого не пугала кровь и внутренности, а еще вряд ли Сильнейшие были настолько сознательны, чтоб думать о том, чем он занимается в своей комнате в свободное время.       Он утащил у Верде скальпель — эта штука была весьма и весьма удобной в том, чтоб аккуратно разрезать собственную плоть, перерезать сухожилия и вынимать лучевые и плечевые кости, даже не отрывая себе руку целиком. Так и заживало потом быстрее — рука просто некоторое время была синей и сочилась кровью, но она по крайней мере была, и ему не приходилось отращивать ее заново.       Луче, кажется, что-то подозревала — когда Скалл был не в очень рабочем состоянии, она не звала его на миссии, позволяя Скаллу немного отлежаться, а еще иногда он находил под своей дверью бинты, — но она никак не комментировала его действия, за что он был очень сильно благодарен. Он ведь просто пытался обрести свое счастье, понимаете?       Но однажды все остальные узнали о том, что Скалл делает — наверное, не стоило ему сначала лезть под пули, закрывая собой Вайпер, а потом, когда его живот вспорол дробовик, пытаться выковырять из живота обломки костей, чтоб убедиться, нет ли там заветного Слова.       — Лакей, ты что творишь?! — Реборн схватил его за руку, заставляя оттянуть украденный скальпель от живота. Скалл заморгал, неловко поправил полуразвязанные бинты, которые он стянул, чтоб те не мешали ему добраться до раны, удивленно захлопал глазами.       — А… Семпаи, а зачем вы зашли в мою комнату? — спросил он подозрительно, сердито уставившись на толпившихся вокруг него Сильнейших. — Скалл что-то не слышал, что вы стучали.       Вайпер, что держала в руках поднос, медленно, осторожно поставила его на стол, настолько аккуратно, что даже не звякнула ложечка в расписанной цветочными узорами чашке.       — Скалл, — голос Тумана был настолько тихим, что сначала он подумал, что ему просто послышалась, — Скалл, какого черта?       Скалл недоуменно заморгал, смущенно натягивая на себя легкое покрывало, и тут же поморщился, когда на белой ткани начало расплываться алое пятно. Он скривился, — пачкать вещи Луче ему не очень хотелось, но он, к сожалению не догадался только подстелить немного полиэтилена под себя, чтоб не испортить матрас. Но Скалл просто не ожидал, что к нему вломятся без приглашения!       — Что? — спросил он, ковыряя пальцем край кровати, не желая лишний раз смотреть на Сильнейших, — Вайпер-семпай, что ты имеешь ввиду?       — Я спрашиваю, какого черта ты творишь?! — крик Вайпер раздался так неожиданно, что вздрогнули все, но это последнее, что сумел осознать Скалл, прежде чем весь его разум отключился, и он снова стал тем самым крохотным ребенком, на которого кричит отец. Сжав зубы, чтоб не кричать от боли разорванного живота, когда он съежившись, закрывался руками возможного удара, готовясь начать умолять, если того захочет отец.       Удара не последовало — и Скалл, ощущая, как колотится его сердце, словно бы оно готово было разорвать его грудную клетку и сбежать, спрятаться куда-то в безопасное место, осторожно поднял голову, насторожено глядя на семпаев из-под упавших на глаза волос. Сильнейшие смотрели на него с ужасом в глазах — и он никак не мог понять, чем оно вызвано, как будто бы семпаи видели пред собой не его, простого каскадера, а нечто столь неправильное, что они даже не могли описать.       — Что? — переспросил Скалл еще раз, недовольно насупившись. — Семпаи, почему вы вообще зашли в мою комнату?       Реборн выдохнул — и звук его дыхания будто бы сбросил то оцепенение, что заполнило комнату. Он сделал шаг, всего один, но внезапно оказался совсем рядом со Скаллом, резким движением сдергивая с него одеяло, и выставляя на всеобщее обозрение рану и кровь, что стекала по его животу, пачкая бедра и остатки бинтов.       — Что ты с собой сотворил, Лакей?! — даже не прокричал, прорычал Реборн, прикладывая руку к животу Скалла, пока глаза его полыхали расплавленным золотом. — Мы же зашили тебе живот, зачем ты его вскрыл?       Скалл обиженно заскулил, прикладывая руку животу, но Реборн грубо оттолкнул ее, поднося полыхающие солнечным пламенем пальцы к ране.       — Я просто хотел достать нижние ребра, — произнес он, грустно глядя на срастающиеся края раны. Она смыкалась медленно, неохотно, будто бы сопротивляясь усилиям семпая, и Скалл видел, как Реборн закусил нижнюю губу, сосредоточенно глядя на разорванные ткани, — вдруг там был бы написан соулмейт Скалла?       Рука Реборна дрогнула. Пламя сверкнуло, в последний раз осыпая его рану ярко-желтыми искрами, и погасло, когда семпай поднял на Скалла уже черные глаза, — и наверное, он впервые видел столь неверящее, шокированное выражение лица у всегда собранного и спокойного киллера. Скалл неловко опустил голову, почувствовав, как все семпаи вновь пристально уставились на него, — хотя они, наверное, и не прекращали смотреть, просто он на мгновение позабыл о чужих взглядах.       — Что? — произнес Реборн практически беззвучно, Скалл больше считал по губам, чем услышал вопрос. Он сглотнул.       — Скалл просто хочет найти своего соулмейта, — смиренно повторил он, надеясь, что его послушание хоть немного успокоит семпаев, — ну… Слова же на наших костях написаны, да? И Скалл просто хотел посмотреть, вдруг они у него на ребрах, понимаете?       Реборн изумленно распахнул глаза, даже отпрянул немного, — Скалл, наверное, в любое другое время был бы рад, что сумел так шокировать семпая, но сейчас он чувствовал лишь стыдливый, тянущий живот страх. А может это ныли разорванные мышцы, что снова начали заживать, Скалл не знал.       — Скалл, ты идиот? — спросил Реборн совершенно спокойным тоном, и от этого Скаллу стало еще хуже. Почему-то, когда не было ни слова «Лакей», ни возмущенных, несколько наигранных драматичных ноток, когда Реборн звучал так серьезно, он ощущался оскорбительно правым. — Ты действительно думаешь, что то, что ты делаешь… Нормально, да?       Скалл пожал плечами, — и тут же зашипел, когда рана на животе снова начала ныть. Реборн бросил на него еще один взгляд, в котором, как показалось Скаллу, было тщательно скрываемое отвращение, но все же наклонился, положив снова начавшую сиять пламенем руку на живот.       — Скалл просто хочет быть счастливым, — пробормотал он тихо, грустно опустив голову, — и поэтому он хочет найти свою судьбу. Разве это так странно?       — И что, — внезапно Верде, что до того молчал, стоя позади всех, прошел вперед, грубо толкнув Фонга плечом, — ради этого нужно воровать мой скальпель и калечить себя? — он подошел к кровати, наклонился, отдергивая край покрывала, и поднимая в руки сверкающее металлическое лезвие.       Скалл смущенно поджал пальцы ног, глядя на Верде, что внимательно осматривал лезвие, словно боясь, что только лишь простое прикосновение к плоти Скалла испортит его лезвие, сделает грязным, и грязь эту будет уже невозможно смыть.       — Но Скалл ведь может исцеляться, — произнес он тихо, нервно выкручивая мизинец на левой руке, — так что ничего страшного не происходит, верно?       — А то, что ты боль чувствуешь, судя по тому, как ты орал, когда тебе живот разорвало, тебя не волнует, да? — внезапно заговорила Лар, будто бы Верде снял чары молчания со всех них. Семпаи засуетились, заерзали, будто бы только сейчас начали понимать, что вообще происходит, — а что, если окажется, что у тебя имя на пальцах написано, ты их себе оторвешь что ли?       Упомянутые Лар пальцы, будто бы услышав ее слова, тут же начали мерзко ныть, хотя они, вроде как, пострадавшими не были. Скалл нервно закусил губу, отказываясь смотреть на Сильнейших.       — Нет… — выдохнул он, сглотнул, набрав воздуха в грудь, надеясь обрести хоть какие-то силы на то, чтоб продолжить фразу, — на пальцах имени нет, это… Это Скалл уже знает.       И снова повисла тишина.       Никто не двигался, — Скалл просто не решался, он затаил дыхание, и напряжение, что крутилось у него в животе, ранило его больше, чем двустволка. Он совершенно не знал, что ему ожидать от семпаев, какая у них будет реакция — и это пугало его до трясучки. Он чувствовал, как семпаи смотрели на него, но они молчали, и он не решался сказать ни слова, а почему не говорили они, он просто не мог сказать.       — Моу, — наконец-то голос Вайпер раздался над его головой, — ты никогда больше не останешься один дольше, чем на три часа.       Скалл дернулся, широко распахнув глаза, — он задрал голову, глядя на семпаев расширившимся глазами, не веря в то, что услышал.       — Что?! — воскликнул он. — Семпай, ты серьезно?       Но Сильнейшие больше не смотрели на него, — они переглядывались, выглядя совершенно обыденно, как будто бы и не было этого шока, как будто бы и не произошло ничего. Они кивнули друг другу, заключив какой-то молчаливый уговор, и направились к выходу, — только Фонг уселся на пол рядом с ним, скрестив ноги, и уставившись на него внимательными карими глазами.       Скалл в ответ обвинительно уставился на него.       — Фонг-семпай, ты серьезно? — спросил он разочарованным тоном. Фонг вздохнул, покаянно склонил голову, глядя на него поистине щенячьим взглядом.       — Мы волнуемся за тебя, дорогой друг, — только и произнес он, — а сейчас почему бы тебе не оценить ужин? Этот ничтожный сам его готовил.       Скалл еще некоторое время смотрел на Фонга, но тот выглядел столь очаровательно наивным, что он вздохнул, сдаваясь, и потянулся к подносу. Фонг тут же подскочил, заботливо подставляя Скаллу еду, чтоб тому не пришлось тревожить рану, и снова уселся на пол, с надеждой во взгляде наблюдая за тем, как Скалл ест.       — Ну вкусно, вкусно, — пробормотал он в ответ, кладя себе в рот еще одну ложку карри, — хорошо получилось, не волнуйся,       Фонг засиял, настолько сильно, что Скалл не выдержал и отвел взгляд. Он не соврал — карри и правда было вкусным. А еще он не врал, что все хорошо и им не стоило бы волноваться, — потому что со Скаллом и правда все было хорошо. Он не понимал, почему семпаи переживали — они ведь точно знали, что с ним будет все хорошо, он же ведь говорил им, что бессмертный! Так что Скалл просто надеялся, что та странная идея в головах его семпаев, по поводу того, что за ним нужно следить, скоро пройдет, и он снова станет свободен и волен делать все, что ему заблагорассудится.       Но мысль плотно засела у семпаев в голове, — они действительно не желали отходить от него, и хоть один следовал за ним, будто привязанный. И о черт, это раздражало, потому как Скалл никак не мог остаться один. Они сами твердили ему, что для Облака важна свобода, что Облака путешествуют по небу, как им захочется, — и меж тем ходили за ним по пятам.       Это продолжалось и продолжалось — в какой-то момент, наступивший весьма скоро, Скалл перестал ругаться или пытаться что-то объяснить, и стал просто сбегать, садясь на байк и уезжая куда-то в закат, просто чтоб подышать свежим воздухом. Но по возращении Сильнейшие внимательно осматривали его, так пристально, словно на взгляд пытаясь понять, не лишил ли себя он еще парочки костей.       Скалл считал это полнейшим идиотизмом, — во-первых, потому, что это его дело, что творить со своим телом, а во-вторых, потому что за те полдня, что он не был с ними, он вряд ли бы успел сотворить с собой что-то сложнее отрезания пальца. А пальцы он себе уже все отрезал, так что переживать им было просто незачем. Хотя иногда хотелось оторвать себе пару пальчиков, просто назло — но тогда бы семпаи еще больше уверились в том, что его просто нельзя оставлять в одиночестве, и начали бы еще больше бубнить. Но Скалл считал себя взрослым человеком, и просто так калечится не собирался, — оставалось только понять, как объяснить это семпаям.       Но донести столь простую мысль Скалл не успел — потому как однажды, когда они пошли на гору, на них обрушился яркий свет, а очнувшись, они обнаружили себя младенцами. И тогда Сильнейшим — и Колонелло, присоединившимся к ним, — стало как-то не до Скалловых проблем.       Да и он сам, честно сказать, прекратил себя калечить — что-то внутри него просто не давало ему резать собственное крохотное тельце. Возможно, это был страх повредить еще неразвитые органы, возможно, то, что огонь, что Скалл всю жизнь свою чувствовал внутри, вдруг перестал гореть так сильно, и вряд ли бы сумел снова отрастить ему конечности, а возможно, он просто сдался.       Он уже был не тем наивным мальчиком, и прекрасно понимал, что никому он не будет нужен вот таким вот, — двухлетним малышом со слишком большой тяжестью на шее, скованным не столько проклятьем, сколько мафиозным бытом. Никто, кроме Аркобалено, просто не смог бы его понять — а Аркобалено, напуганные собственной судьбой, старательно отрицали собственную связь.       Скалл готов был умереть так, — жалким, одиноким младенцем со слишком старыми глазами, что скрывает за криками и глупыми манерами собственную боль, — но он никак не ждал будущего, и медленного, гниющего разложения собственной души от чертовой радиации, заставлявшей его угасать с каждым днем. В будущем Скалл умирал медленно, лишаясь сил с каждым вдохом, пока он не упал и больше не был способен подняться.       В настоящем Скалл очень сильно жалел, что не воспользовался ситуацией, потому как, пока была возможность, он мог бы безнаказанно оторвать себе парочку конечностей.       Но был в этой ситуации один плюс — Аркобалено немного сблизились, потому как сложно было не сблизится после пережитых событий. Он пил чай с Фонгом, переругивался с Колонелло, рассказывал последние сплетни и слухи Вайпер, позволял Верде брать с себя данные, тренировался с Лар, желая убедиться, что с единственным выжившим семпаем все в порядке. Он даже был бы не против потусоваться с Реборном, — но семпай после пары звонков перестал выходить на связь, и Скалл уже бы начал переживать, пока от него не пришло всем им часть письма.       Оказывается, Реборн узнал что-то о Виндиче, — но рассказал об этом подробнее он уже лично, потому как в их снах объявился Шахматоголовый мудак и объявил, что их представителям предстоит сражаться за их, Аркобалено, спасение.       Скалл не очень хотел, чтоб за него сражались, если честно, — он не готов был понимать, что ради него будут жертвовать собой и калечиться, потому как калечиться без последствий мог только он. Поэтому он, не раздумывая, закрыл Энму собой — Скалл не желал победы, он не желал тратить оставленные ему минуты настоящего тела на драки, — но он с радостью защищал бы всех, кто ему дорог.       Но, к сожалению, защитить в итоге не смог — Шимон пострадали, а ему пробили голову, и лежал он теперь на больничной койке, пока семпаи суетились вокруг него, поправляя ему подушки и бросая на его скромную персону подозрительные взгляды.       — Что? — воскликнул Скалл, не выдержав, сердито приподнявшись на подушках. Суровая, тяжелая рука Лар тут же припечатала его обратно, насильственно заставляя Скалла лежать и расслабляться. — Скалл сделал что-то не так?       Аркобалено переглянулись — уж очень знакомым Скаллу взглядом, которого, как он думал, не увидит уже никогда.       — Ты ведь не специально подставился, верно? — пробормотал Верде себе под нос. Скалл нахмурился, сердито уставился на них всех.       — Семпаи, вы серьезно? — обиженно воскликнул он, — Нет, разумеется, я не хотел, чтоб мне пробили голову! Мне еще дороги мои мозги!       Семпаи уставились на него ужасно скептическими взглядами, и Скалл почувствовал, как его губы кривятся, словно он скушал лимон или нечто столь же кислое. Он обиженно скуксился, сжимаясь в комок вредности и недовольства, и даже уже хотел отвернуться, но только вот капельница, воткнутая в руку, не давала ему шевелится.       — Да и вообще, почему вас это волнует?! — воскликнул он раздраженно. — Это голова Скалла, и что с ней происходит, должно волновать только Скалла!       Аркобалено снова переглянулись, — почему-то они выглядели уж очень нерешительными, как будто бы стеснялись того, что хотели сказать.       — Потому что мы волнуемся за тебя, Лакей, — произнес Реборн, раздраженно прикрыв глаза шляпой. Возможно, он хотел показаться незаинтересованным и отстраненным, но за столько лет Скалл успел выучить, что семпай делает так, когда отчаянно пытается не выдать собственные чувства, в том числе спрятав краснеющие уши. Но Скалл все равно их видел.       — Правда? — спросил он несколько неверяще. — Вы правда волнуетесь за меня?       — Ну, разумеется, друг мой, — произнес Фонг, что сидел возле его подушки, скрестив ноги, — ты ведь наша семья.       — Да, кора! — воскликнул Колонелло. — Мы не хотим, чтоб тебе было больно, понимаешь, Шестерка?! Скалл изумленно моргнул.       Он совершенно не знал, как реагировать на эти слова, — но Аркобалено смотрели на него, и в глазах их не было ни капли лжи. Он выдохнул, медленно сполз вниз на подушки, ощущая, как какой-то узел, о котором он и не подозревал, но который стягивал его легкие, не давая дышать, начал медленно развязываться, впервые за всю жизнь, кажется, позволяя сделать ему вдох полной грудью.       — Ну… Здорово, — пробормотал он несколько ошарашенно, ощущая, как где-то в животе у него рождаются пузырьки, что поднимаются ввысь, и его распирает, но почему-то не было в этом ничего неприятного, — ну… Скалл больше не будет себя резать тогда… Раз вы волнуетесь.       Аркобалено вдруг разулыбались — открыто и искренне, будто и не были они суровыми шестидесятилетними мафиози, приученными прятать собственные чувства, будто бы не было шрамов на их душах, заставляющих их скрывать эмоции, — и Скалл, пораженный этим зрелищем, не заметил, как на лице его появляется крохотная, неуверенная, но такая же искренняя улыбка, первая, наверное, за все шестьдесят лет.       Он, честно сказать, не чувствовал такого же эмоционального подъема даже когда с них сняли проклятия. Нет, он был счастлив, но даже его взрослое тело почему-то не дало ему то чувство свободы, — хотя, быть может, на тот момент он уже мог дышать полной грудью. Скалл просто был рад, что все закончилось — все, кроме его дружбы с семпаями. Аркобалено действительно стали семьей, — они снова начали жить вместе, они встречались за ужином и помогали друг другу с делами. Быть может, именно поэтому, когда Верде позвал Скалла в лабораторию, он даже не пытался снова что-то оттуда утащить.       Скалл совершенно спокойно смотрел на лежащий на столе скальпель, и чувствовал какое-то умиротворение. Он не собирался больше резать себя, — и, пускай он никогда не найдет своего соулмейта, он смирился с этим. Потому как… Он и сам не знал, почему, он просто… Перестал в этом нуждаться?       — А вот и рентген! — как-то уж очень торжественно объявил Верде, демонстрируя Скаллу какие-то белые рисунки на синем полупрозрачном пластике, — Вот, можно увидеть, что твой череп полностью зажил, и никакое взросление не заставило кости снова разойти…       Он внезапно остановился, внимательно прищурился, даже приподнял очки, поднеся лист очень близко к лицу, словно не веря в то, что увидел. Скалл напрягся.       — Что там, семпай? — воскликнул Скалл, немного привставая со стула. Он не понимал, что случилось, почему семпай перестал говорить. Неужели начались какие-то осложнения, и ему сейчас предстоит какое-то сложное лечение, и Скаллу придется уехать куда-то в Швейцарию на лечение, и он не сможет пойти завтра в кино с Вайпер-семпаем, а еще у него на этой неделе были планы пойти на выставку фруктов с Реборном, и…       — У тебя тут твои предначертанные Слова, — произнес Верде, обрывая его волну самокопания, — они на внутренней стороне черепа написаны.       Скалл замер. Он моргнул, нервно облизывая внезапно пересохшие губы       — Что…? — хрип, вырвавшийся из его горла, больше напоминал скрип проржавевших качелей, чем голос живого человека. Верде взглянул на него, и зеленые глаза блеснули в свете люминесцентных ламп.       — Я сказал, у тебя на задней стороне черепа предначертанные Слова, — повторил он, и вдруг застыл на мгновение, широко распахнув веки, — это так забавно, не находишь? Тебя зовут Скалл, и твои Слова на черепе. Интересное совпадение.       — Нет, семпай! — воскликнул Скалл, перебивая размышления Верде о лексемах. — Я спрашиваю, что там за слово?       Он крикнул это и тут же застыл, как будто все силы просто ушли из его тела. Почему-то столь желанное знание вдруг представилось Скаллу тяжким грузом, с которым он не знал, как справиться. Он ведь так хотел знать, кто был его соулмейтом — но вот сейчас Скалл понимал, что совершенно не знал бы, что делать с этим знанием. Он сейчас должен будет оставить своих семпаев, свою жизнь, и заявится к этому человеку, которого он даже не знает? И что он им скажет? «Привет, я твоя судьба»? Скалл чувствовал, как задыхается, — и тот узел, который, как ему казалось, исчез, вернулся снова, затягиваясь вокруг легких.       — Радуга.       Скалл резко вскинул голову, уставившись на Верде пораженными глазами, — ученый стоял совсем близко, протягивая ему лист пластика, видимо, предлагая Скаллу убедиться самому. Скалл взял, — руки его дрожали, и он совершенно не понимал, что делать, а потому Верде в итоге пришлось показать ему, что Скаллу нужно посмотреть на свет, чтоб что-то увидеть, и даже указать на то место, где были написаны Слова.       — Видишь, вот тут виднеется «радуга», — произнес он тихо. Скалл действительно увидел. Было так странно видеть их, написанных на листке синего куска пластмассы после всего того, через что он прошел, после всей той боли и крови, что окружала его с самого детства. Скалл внезапно вспомнил того маленького мальчика, что сидел на чердаке, испуганно закусив губу, и заносил нож над собственным мизинцем.       И ему не оставалось ничего другого, кроме как начать смеяться       — Знаешь, семпай, — прохрипел он, хватаясь за живот, глядя на испуганно отошедшего в сторону Верде глазами, на которых начали выступать истерические слезы, — вы были правы. Это действительно не стоило того.       И он, свалившись на пол, потому как тело просто отказывалось его слушаться, вновь начал смеяться.       Вся эта боль действительно была зря.