И нежность та, что в шрамах скрыта.

Проявляя всю свою учтивую натуру, что была самим фундаментом в личности Лектера, мужчина отступает непривычно для себя самого — привыкший быть тем, кто гонит в ловушку, меняясь местами, психиатр ощущает легкое покалывание меж рёбер; но оно столь приятное, столь желанное и в то же время давящая на его гордыню. Гордыня, в чьих умыслах всегда было проявлено желание быть выше всех других; та, что с трепетом восседала сверху и глумилась над невежественным. Но это нетактичное в образе Уильяма лишь подогревало чужой интерес, который утолить невозможно. Ганнибал особенно относился к действиям Грэма, потому что видел в них само олицетворение изящества и искусства — те, которые невозможно превзойти никому другому, были собраны в одном лишь агенте ФБР. И будь проклят тот день, когда они впервые встретились, Лектер будет боготворить их встречу; боготворить Уилла. Потому что он заслужил такого отношения, то, что зовётся любовью. Но к привычной любви Ганнибал не привык, он проявляет её по-другому, по своему, как умеет. Создаёт в жертвах послания, складывая уже в более интимный посыл, долго задерживается взглядом по чужой натуре, говорит ещё более метафорически, чем обычно, губит и вновь лечит, потому что Уиллу это тоже в какой-то степени нравится. И Уильям проявляет вместе со своей уверенностью в глазах и легкий укол сомнения в собственных действиях. Он не привык к тому, что на него смотрят; словно человек напротив видит настоящее божество, если не ещё лучше. И всё это читается во взгляде Лектера, который отнюдь не скрывает своего восхищения перед объектом полного обожания. Они не то, что созависимы, они частицы одной вещи и не могут существовать друг без друга — казалось бы их «после» перечеркивает и уничтожает всё «до», и никто не против подобного. Уильям подходит к мужчине ближе, насколько это возможно, но оставляет между ними небольшую дистанцию, словно взяв в пример Лектера, берет немного учтивости. Смотрит на дьявола своего взглядом флегматичным, таким заинтересованным. И Лектер поддаётся этой игре, смотрит в ответ и видит в отражении чужих омутов отнюдь не себя; он утопает в этой безде, окунается самостоятельно и готов захлебнуться, если потребуется. Он мягко и неторопливо протягивает к Грэму свою руку, взяв чужую ладонь и неспешно поднося к своим едва сухим губам; нежно и спокойно целует мужчину меж костяшек, а потом и их. Целовать руки для Уильяма было ещё интимнее, чем если бы его целовали губы. Он млеет, сомневается, наслаждается, и всё равно уступает в этому Ганнибалу, потому что ему это нравится. То, как губы Лектера мягко целуют его ладонь, а затем направляются к кисти руки и не заходят дальше — как бы говоря о том, что дальше он и не зайдет, если не получит согласие. Потому что ему в этот момент важно знать желание Уилла больше, чем свое собственное; и любой ответ Грэма мужчину устроит. Он может отступить, а может загнать в угол, и выбор будет профайлера. — Хочешь что-то сказать? — спрашивает Уильям спокойным тоном, но в его голосе проскальзывает легкое любопытство, что больше схоже на какое-то волнение. — Только если от этого ты будешь чувствовать себя спокойнее, — отвечает Ганнибал, едва приподняв уголки губ. Он чувствует напряжение мужчины напротив; его руки пусть и не сопротивляются поцелуям кровожадного психиатра, но явно готовы кого-нибудь придушить, если того потребует ситуация; он не может полностью доверять Ганнибалу, самому себе. И Лектер не винит его в этом, потому что знает, что веские причины есть. Но это не освобождает душу Ганнибала от лёгкой тоски, — Или мне стоит показать? — вопрос был риторическим и словно растворился в воздухе по просьбе самого Лектера. Уильям не отвечает и ожидает, потому что не совсем понимает, что Лектер имеет ввиду; или, вероятно, не хочет. Ганнибал так же мягко касается его запястья, и неторопливо тянет его руку к своему горлу. Грэм рефлекторно обхватывает его, только не сжимает кончиками пальцев. И теперь всё встает на свои места; потому что Ганнибал улавливает недоверие Грэма и легкое желание в воздухе — желание убить мужчину, раствориться вместе с ним, сгубить себя и его. Но Уильям лишь чужой кадык оглаживает, едва надавливая, почти что неощутимо. И скользит к шейным позвонкам, очерчивая их фалангами пальцев, тянется выше и укладывает ладонь на затылок мужчины. Притягивает к себе, сам тоже подходя ближе, эти жалкие сантиметры между ними уничтожая напрочь. Ни один, ни второй не против; это улавливается даже в их тишине — впредь спокойной и такой желанной, которой и хотел слышать Уильям. Ганнибал терпеливо стоит, смотрит в омуты мужчины без сомнений, потому что уверен и в своих, и в Грэмовских действиях. Улавливая такой настрой, профайлер не отступает, тянется ближе и накрывает его губы своими. Поцелуй — олицетворение их долгой борьбы перед чем-то столь соблазнительным и таким губящим их, потому что оба много калечат; он получается немного рваным и едва неуверенным со стороны Уильяма, потому что ему кажется, что неправильности действий давит на плечи, заставляя ощутить за это груз ответственности. И Ганнибал ощущает это, разделяет с ним этот груз и сцепляет руки в замок со свободной ладонью Уилла, мягко оглаживая костяшки большим пальцем, как бы успокаивая; не давя, не настаивая, не заставляя и не осуждая. Любой выбор Уилла будет принят и уважаем, потому что Лектер уважает Грэма. Своего Грэма. И Уильям томно, тихо выдыхает, стараясь быть терпеливым в этом поцелуе. Проявляет немного напористость, ведь теперь груз разделяем и легок. Вплетает свои пальцы в мягкие и идеальные волосы Лектера, едва растрёпывая, на что Ганнибал не обращает внимания — он слишком увлечен тем, что Уильям целует его сам. С желанием, уверенностью, возможно еще и со скепсисом. Но сам. И он получается целомудренным, потому что Уильям не задействует язык, а Лектеру достаточно и этого; он не будет просить о большем, если того не захочет сам Грэм. Потому что у мужчины терпения достаточно, он ждал много лет, чтобы Уилл принял себя и его. Дождется и этого. Профайлер едва отстраняется, тихо выдохнув в чужие губы. И Ганнибал расплывается в лукавой, мягкой улыбке, опустив тихую усмешку. Искреннюю, вовсе не язвительную. — Делаешь успехи.