парапет

— Почему ты начал курить, Коль? — Тихо спрашивает Фёдор, опираясь локтями на парапет старого моста. Его невидящий взгляд устремлен вдаль, будто в попытках разглядеть что-то в темных узких переулках города, которые не освещают разбитые хулиганами фонари. В бледных, чуть мозолистых пальцах, тлеет почти докуренная сигарета, пепел которой падает прямо в пучину непроглядно глубокой реки. В голове пусто. Кажется, что все тревожные мысли, наполняющие разум, в миг улетучились, как сигаретный дым, растворяющийся в пропитанном сыростью воздухе. Сигареты — чудодейственное средство для Фёдора, дарующее ему успокоение хоть на какое-то время. Только, каков лимит его легких? Как скоро они превратятся в два чернеющих уголька, виднеющихся в костяной клетке ребер? Не суть, главное, что сейчас это правда помогает. А о будущем можно будет подумать и позже, когда вокруг уже не будет запаха дешевого табака и ментола. Когда-нибудь потом. Не сейчас. Спокойно. Только шум реки и редко проезжающие мимо ревущие моторами машины нарушают установившуюся идиллию. Даже вечно тороторящий несусветицу Гоголь сейчас молчит, сидя на ограждении, беззаботно качая ногой, будто бы не он в таком положении, что одно неловкое движение и можно сразу же свалиться в воду. Как жаль, что у него абсолютно нет инстинкта самосохранения! В руке Коли также находится сигарета, только, вроде, как посчитал Федор, это уже четвертая за сегодняшний вечер. Не много ли? Раньше Гоголь не курил столько. Или Достоевский просто не считал? Кто ж знает? — Почему я начал курить? — Переспрашивает блондин, переводя взгляд с сигареты на Фёдора и обратно, будто собираясь с мыслями. — Ох, так это ж совсем простой вопрос! — Он взмахивает руками, опасно накоренившись в сторону реки, так, что темноволосый внутреннее вздрагивает, боясь, что он вот-вот упадет и уже готов в любой момент ринуться с места, чтобы поймать друга. — Наверное, потому что с сигаретой я выгляжу круто и весьма горячо! Не правда ли? — Гоголь подносит сигарету к губам, делая очередную затяжку. Вокруг отчетливее запахло вишней и чем-то сладким. И, да, отрицать нельзя, курящий Николай правда похож на произведение искусства. Его лицо тогда расслаблено и на нем нет ни единой морщинки, будто он на самом деле искуссно сделанная мастером кукла. В такие моменты даже его волосы чем-то напоминают клубы дыма, а глаза, иногда блестящие серебром в темноте, приобретают какой-то другой, просто невероятный оттенок. Засмотреться можно, слишком уж прекрасное зрелище. — Только из-за этого? Ты, конечно, тот еще дурак, но не настолько же. — Фёдор понял одно — Коля врет, причем так нагло, как только можно. Только, кто он такой, чтобы заставлять его говорить больше, чем он сам хочет? Правильно, никто. Так что, ему придется только ждать. — Эх, Феденька, тогда можешь считать меня дураком! — Сейчас голос Коли чуть изменился, в нем не было тех ноток смеха, что были в нем обычно. И это пугало, как и эта четвертая сигарета. — Но ты молодец, усвоил, что клоуну нельзя верить. — На его губах появилась чуть кривая улыбка, а недокуренная сигарета сжалась сильнее в руках, покрытых алыми перчатками. — Может, тогда сам скажешь почему я курю, если уже догадался? Мне очень интересно послушать! — В его глазах читается вызов, а ухмылка говорит о том, что он уверен в неправильном ответе Фёдора. Что ж, здесь можно только попытать удачу. — Хитрюга. — Вздыхает Достоевский, туша сигарету о мраморный парапет, скрещивая руки на груди. — Что ж, знаешь, ты не из тех людей, который будет курить просто потому что это круто. — Он замолкает, пытаясь грамотно сформулировать мысль, чтобы не спугнуть Гоголя, который слишком редко был готов на настоящие откровения. Но это ли не шанс узнать его чуть поближе? Такое нельзя упускать. — Почему же нет? Может, я таким образом хотел понравится тебе? У меня же вполне получилось, Феденька! — Тянет блондин сладким голосом, смотря из-под опущенных ресниц на юношу. Его легкая атласная рубашка чуть трепещет на ветру, и Достоевский искреннее удивляется как же ему не холодно. Странный человек этот Гоголь, только притягательный до чертиков, и он сам это отлично знает, мастерки пользуясь, чтобы запудрить мозги. — Ох, нет, ты не выбрал бы такие заезжанные способы. — Усмехается Фёдор, зная одну простую истину, которая уже который месяц разрывает его сердце и душу на части. Только, озвучить он ее никак не может. Не хватает то ли смелости, то ли уверенности… Не суть. — Так вот, люди в основном курят, когда их что-то тревожит. — Рука Гоголя чуть дрогнула, а взгляд устремился куда-то, будто нет ничего интереснее листьев на пожелтевшем дереве, одиноко стоящего у дороги. Не хочет, чтобы его читали по взгляду сейчас. Умно. Значит, темноволосый уже на половину прав. — Тревожить может все что угодно. Проблемы с деньгами, здоровьем, учебой… — Промах. Никакой реакции. — Возможно с близкими или друзьями. — Тело Коли чуть напряглось, но это не укрылось от внимательного взгляда аметистовых глаз. Он на верном пути. — Или может боязнь сказать о своих чувствах… Или влюбленность, терзающая душу, и не дающая жить спокойно. — Фёдор бьет наотмашь, и честно, ему даже немного жаль Гоголя, чья рука задрожала, а разноцветные глаза стали моргать чаще, будто он вот-вот заплачет. Попал. — Так что же тревожит тебя, друг мой? Ты ведь знаешь, ты можешь довериться мне и рассказать о своих проблемах. Повисла тишина. Тяжелая, густая, будто вакуум. Зябко. Даже наступающая осень стала ощущаться как-то более остро, а тонкий плащ вовсе перестал защищать от пронзающего ветра и холода. Тревожно. Стоило ли Достоевскому вообще поднимать эту тему? Он же знает, что Коля влюблен! Кто ж его за язык тянул?! Дурак, полнейший дурак «Прости, Коль, я идиот» — проносится в голове Фёдора, но губы даже не дергаются, чтобы вымолвить эти слова. Не сейчас. — Хорошо, а если эта проблема — ты? — В тишине голос беловолосого прозвучал, как гром средь ясного неба, хотя, это был лишь хриплый шепот, теряющийся в учащенном от тревоги дыхании. Его расскрыли. Весь его спектакль провален, хотя он так старался, уже который год… Столько сил… И все, чтобы его влюбленность так просто вырвалась наружу? Это…просто…провал. — Даже если проблема во мне. Я пойму. Обещаю. — Достоевский подходит ближе к своему другу, кладя ладонь на парапет, прямо возле его ноги. Взгляд скользит по напряженному лицу и сжатым губам, покрытыми многочисленными трещинами, оставленных ветром и зубами. — Ты говорил люди курят, когда бояться сказать о своих чувствах, верно? — Сигарета летит на плитку и сразу гаснет. Звук ее падения кажется слишком громким, будто бы лишним, как и плеск бурной реки. — Верно. — Тогда… Сейчас я не курю уже. — Он сломанно усмехается, натягивая улыбку на лицо. Дежурную улыбку, далекую от истины. Самую мерзкую улыбку из всех, которую только можно было выдавить. — А значит я не боюсь! Так вот, Феденька, что думаешь насчет того, что я люблю тебя, и это не дает мне покоя уже который год? — Коля смеется, будто это шутка. Смешная шутка, над которой все должны посмеяться. Только вид у него убитый, будто сейчас он нарочно свалится в воду, чтобы закончить свои бесконечные страдания. Стоит лишь немного дернуться и все. Но он замолкает, как только на его запястье появляется чужая рука, крепко сжимающая, будто боится, что блондин сейчас исчезнет, оставив после себя лишь сигаретный дым. Губы обжигает от мягкого, нежного поцелуя, который длится буквально несколько секунд, но Гоголю кажется, что он вот-вот распадется на части, а его беспокойное сердце вылетит из груди. Фёдор поцеловал его. Прямо здесь, на парапете моста, будто в этом нет ничего удивительного. По щеке скатилась одинокая слеза, которую стерла заботливая ладонь, трепетно погладившая Гоголя по щеке, успокаивая. — Я тоже люблю тебя, Коль. Идем домой.