Пушистый килограмм

Сколько кроликов способно переполнить чашу терпения, обратив любовь в ненависть?.. Невинный в сущности своей вопрос пришел к Геллерту, как это обычно с ним бывало, где-то между вторым часом ночи и «блять, Гриндевальд, ты вообще спишь когда-нибудь?! Мать твою, пять утра, свали к черту с моей койки!..». Окно в спальню Дамблдора оказалось предусмотрительно закрыто на хлипкую деревянную щеколду, но, когда это останавливало Геллерта? — Сколько кроликов я могу убить при том, что наша шкала дружбы останется прежней? — громким шепотом поинтересовался он (не сразу из-за беглости мысли справляясь с уродливыми британскими сопряжениями) с размаху плюхаясь на постель и раскидываясь звездой по покрывалу. Одеяльный ком под ним завозился, закряхтел и хрипло выматерился со сна. Геллерт поерзал на волнах морского недовольства и все-таки скатился на бок, укладываясь у стенки лицом к лицу с высунувшим нос из жаркого одеяльного плена Аберфортом. — Гел, блять!.. – зарычал Эйб в голос, и Геллерт предусмотрительно закрыл ему рот ладонью, крепко прижимая пальцы. Аберфорт зло посверкал на него глазами в полумраке нарождающегося утра и перехватил запястье, отводя руку Гриндевальда от своего лица. – Я даже не буду спрашивать, который сейчас час… Но скажи на милость, с хера ли ты залез в обуви в мою постель!? Геллерт моргнул и завозился, дотягиваясь через чужое плечо до чужой же палочки. Свою он так и забыл на столике возле кровати, когда спешно натягивал рубашку и искал по комнате второй носок. Не зашнурованные ботинки скользнули на пол у кровати, вставая носок к носку у столбика кровати, потеснив сброшенные с вечера старомодные аберфортовы туфли. — Теперь ты доволен? Доволен Эйб не был, агрессивно выпрастывая из одеяла обе руки, то ли, чтобы придушить наглеца, ни свет ни заря вломившегося в его спальню, то ли, чтобы отобрать свою же палочку из загребущих воровских лап. — Ответь на вопрос, — настойчиво поторопил его Геллерт, теряя терпение и сверкая совсем не сонными глазами. Аберфорт уставился на него как на трехглавую гидру с явным желанием взять за шкирку и отправить в полет со второго этажа как нашкодившего книззла. Геллерт, почуяв слабину, отобрал у него еще и подушку и подпихнул ту себе под бок, чтобы было удобнее пытать друга взглядом. Дамблдор устало уронил голову на голую простыню, сдаваясь. — Какой был вопрос, повтори?.. – прохрипел он, с силой растирая лицо ладонями, прекрасно понимая, что Геллерт теперь от него не отвяжется, пока не получит подробный ответ и не удовлетворится. — Сколько кроликов… — Каких, мать твою, кроликов? Геллерт на мгновение замер, моргнул и задумчиво сощурился, утыкаясь острым подбородком в мягкий подушечный бок и обхватывая его обеими руками, чтобы Аберфорт уж точно не потребовал назад. — Ну… не знаю. Обычных. Белых кроликов, которых твоя сестра души… — Тебе показалось! Ничего ты не видел! – теперь уже шепотом рявкнул на него Аберфорт, отчего-то опасливо закосившись на дверь, словно та могла в любой момент открыться, явив на пороге Ариану с тем самым кроликом в руках. Сюрприз! Геллерт фыркнул, в красках представив себе эту картину, и покладисто согласился: — Хорошо, хорошо. Ладно, тогда простых кроликов. Белых и пушистых. Знаешь же, Николсоны разводят их в промышленных масштабах у себя на заднем дворе. Аберфорт рассеянно кивнул, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью. Геллерт тоже замолчал, прислушался, но в коридоре было тихо. Они своей полуночной возней временами будили беднягу-Альбуса, что взял за правило ночевать за стенкой – в опустевшей родительской спальне, чем безмерно бесил Аберфорта до трясущихся рук. Гриндевальд не до конца понимал, что раздражает того больше: что Альбус без зазрения совести присвоил родительскую комнату или, что пытается каждую минуту свободного времени контролировать младшего брата, словно тому все еще три. Пожалуй, если спросить самого Геллерта, то его бы раздражало последнее. Ему однажды очень повезло, — старший брат трагически погиб, не дожив до возраста тотального скотского контроля. А в детстве ему на Геллерта было глубоко плевать, все-таки разница в семь лет – это вам не шутки. Но Аберфорту попался на редкость занудный родственник, где только таких делают, право слово. Упрямый снобизм соседствовал в Альбусе с тотальной легкомысленностью и страстью совать нос не в свое дело, уверенно нарекая его чрезвычайно своим. В общем, старший Дамблдор, как Геллерт успел убедиться, был до боли раздражающим типом, и Гриндевальд возблагодарил всех богов, что спрыгнул (ладно, ладно, позорно свалился) в тот день с яблони не ему на голову. — С кроликами определились, — продолжил он, возвращая внимание напряженно замершего Эйба себе, — Так вот, теперь к главному: сколько кроликов, чисто теоретически, конечно, я могу прикончить, чтобы не перейти грань и не рассориться с тобой навеки-вечные? — Зачем тебе приканчивать кроликов? – Аберфорт всегда зрил в корень. Геллерт помялся немного, кусая губы, невольно подвесив между ними густое как патока молчание, а потом поманил друга к себе и сам в ответ придвинулся ближе. — Хочу попробовать одно экспериментальное зелье. Но не на людях же его пробовать, да? С другой стороны, можно и на людях, но массовая доля людей в этом уравнении явно закончится раньше кроликов, так что… По выражению лица Аберфорта можно было многое сказать: и об умственных способностях Геллерта Гриндевальда, и о морально-этической стороне вопроса, и о безумности идеи в целом. Геллерт замолчал, дожидаясь, пока Аберфорт переварит свалившуюся на него информацию, сжимая в пальцах край подушки. Наволочка пахла полуденным сенокосом и, едва различимо, свежим травянистым потом. Дурацкий настой, которым Аберфорт мыл голову, тянул крапивой и полынью, ужасно раздражая чувствительное обоняние Гриндевальда, но дружба – это про терпение и принятие, верно? — Так вот, сколько терпения и принятия ты готов мне выделить, скажем, на… двадцать три кролика? Аберфорт застонал и уронил голову на тонкий матрас, закрывая лицо руками. Что ж, кажется двадцать три – это слишком. Стоило начать хотя бы с десятка.