– Прощаешься? – Приветствую.

      Женщина, одетая во всё чёрное, сливалась с темнотой вокруг себя и спешила по вымощенной неровными камнями дорожке, которая поросла травой и темным мхом, потому что за ней некому было ухаживать. Каблуки звонко стучали, иногда утопая в мягких промежутках меж камнями, и звук, эхом разносящийся по округе, растворялся в непроглядной густоте старого леса. Здесь не было ни души, даже не слышно птиц, ветра или скрипа давно прогнивших и накренившихся до самой земли могильных крестов. Только её гордая и одинокая фигура, направляющаяся в сторону церкви. Старые, многовековые деревья, словно стражи, охраняли это место, прятали его от посторонних. Не давали рушить эту умиротворённую тишину и бережно скрывали маленькую католическую церквушку, давно забытую и покинутую людьми. И такая мертвая тишина вовсе не пугала, не заставляла в страхе озираться по сторонам, а наоборот усмиряла. Усмиряла тело и буйный разум перед тем, как человек войдёт в Божий храм.       Чем ближе она подходила, тем медленнее и тяжелее становился шаг. Будто бы неведомые силы хватали своими ручищами за полы одежды и тянули назад. Предостерегали. Возможно, это последний её визит в это место, ставшее её спасением когда-то давно. Ещё совсем маленькой девчушкой её привёл сюда дедушка, втайне от всей безумной семьи, чтобы девочка не погрязла в этом смраде и ужасах, что разворачивались наяву. Хотел уберечь нежную и непорочную душу, пока мог. И девочке понравилось. Она всегда наивно спрашивала, почему у волшебников нет подобного, ведь это действительно может помочь кому-нибудь усмирить собственных демонов, направить по верному пути, особенно в такое непростое время. А дедушка отвечал, что волшебники, в особенности такие чистокровные, как их семья, не признают кого-то выше себя. Они есть это «выше». Они находятся на вершине пищевой цепи. Девочка говорила, что это глупо, хмурила бровки и, зажигая в очередной раз свечу, сбивчиво шептала и обещала, что никогда не станет такой, как все. Безумной, считающей себя особенной.       Обещание она не сдержала.       Все детские клятвы вдребезги разбились о реальность, в которую её закрутило, как в водовороте. Её вынудили служить темному волшебнику, потому что она должна. На кон поставили жизнь брата, её последнего родного человека, душу которого она по наивности пыталась спасти, как какой-нибудь священник. В которого она наивно верила, что он сможет, он поймет. И эта наивность ей боком вышла. Они оба пали в слепое служение монстру. Только вот брат оставил её одну, совсем потерявшуюся в этой войне, слепо идущую туда, куда прикажут. Стала той, какой обещала себе никогда не быть. Позволила накинуть на шею шипастый поводок, потому что оказалась слаба, не смогла воспротивиться. Шипы этого поводка должны были быть направлены наружу, но они оказались с обратной стороны, впивались острыми пиками в нежную белоснежную кожу, раздирали до мяса и не давали покоя. Она уже не пыталась выбраться из этого варева, потому что выход был только один – смерть.       Ветхие, почерневшие от времени стены церкви слышали самое сокровенное, то, что надёжно прячут глубоко в сердце и никому не показывают. Видели горькие слёзы, пролитые из-за невыносимой боли, из-за принятых решений, из-за непоправимых действий. Слышали клятвы и обещания, брошенные в моменты невыразимого отчаяния, которые так и остались невыполненными. Стены впитывали, хранили и безмолвно утешали. На них были разводы, которые тянулись от самого потолка, и ей хотелось думать, что церковь так плачет вместе с ней. Разделяет её горе. И один раз святилище стало свидетелем данной друг другу клятвы. Не в вечной любви, а в простом обещании быть рядом и бороться вместе. Клятву она разделила с человеком, который оказался в таком же положении, как и она. Вечный бунтарь, идущий против многовековых правил и традиций своего дома, сломался, как и она. Не смог защитить родного человека, как и она. Но в одном было их отличие – он смог вырвать поводок у темной костлявой руки в последний момент и подвёл черту между ними. Теперь они по разные стороны.       Это место – последнее, что у неё осталось, и она пришла проститься с ним, как со старым и верным другом. Её домом.       Женщина тихо приоткрыла одну дверь, которая поддалась не сразу, и осторожно ступила внутрь. Металлический лязг древних петель разрезал пространство, и она замерла в неуверенности, будто её застали врасплох. Сотни зачарованных когда-то её магией свечей горели повсюду, освещая мягким жёлтым светом пространство. Как бы стремительно не менялся мир вокруг, это место словно застыло в своем блаженном состоянии. Святилищу не было дела до войны, идущей вот уже сколько лет. Она тихо направилась прямиком к алтарю, вышагивая между скамеек, стоящих ровными рядами. Их было ровно 6 с каждой стороны. Она могла безошибочно назвать, на какой из них что было начерчено ею когда-то в детстве, которое сейчас казалось какой-то другой реальностью. Знала каждую неровность, каждую торчащую дощечку. Звук от каблуков, эхом отражавшийся от стен, казался оглушающим и богохульным, и она пошла на носочках, чтобы не тревожить царившую вечность. Перед глазами невольно стали мелькать воспоминания, как она впервые пришла сюда ещё маленькой, не знавшей жестокости мира девочкой.       Здесь никого не было уже очень давно, и она почувствовала себя в безопасности. Чувство, уже давно забытое. Сняла чёрные перчатки с дрожащих и исполосованных шрамами рук и, убрав их в карманы мантии, скинула с себя капюшон. Светлые волосы, давно потерявшие свой блеск и красоту, слабо стали отражать в себе огонь свечей. Вдохнув глубоко пропитанный благовониями воздух, волшебница прикрыла глаза. Голова слегка закружилась от здешнего запаха, который десятками лет впитывался в это пространство и уже ничто его отсюда не искоренит. Он родился с этим местом, с ним он и сгинет. Хотелось и вовсе не открывать глаз, так и остаться здесь, далеко от кровавой и ставшей бессмысленной реальности. Но она не могла – мерзкая змея на её предплечье никогда не оставит её в покое. Обязательно призовёт своего верного слугу и отправит отнимать невинные жизни. А что ещё хуже – Он мог найти это место и тогда у неё совсем ничего не останется. Уж этого она никогда не допустит. Пускай церковь остается вечной и непоколебимой константой.       Война подобралась к своей кульминации, оставляя позади себя долгий кровавый след и горы трупов. Сотни людей пострадали от амбиций одного человека, посчитавшего себя всемогущим властелином, к которому шли в служение уже не из-за идей, которые он нёс, а из-за животного страха, что следующими жертвами окажутся они сами. Никто уже не вспоминает об этих идеях, потому что смысл их размылся в крови и ужасах. Завтра на рассвете всё должно случиться. Тот самый финал, ради которого сражается весь магический мир. Но ей было всё равно, на какой стороне она окажется – проигравших или победивших. В обоих случаях её будет ждать одно.       Женщина остановилась у алтаря и оглядела постамент, накрытый потемневшей от времени позолоченной скатертью. На нём стояли десятки горевших свечей: у одних воска осталось немного, у других ещё в достатке, некоторые же и вовсе потухли. Они были разных форм и размеров и покрывали растаявшим воском всё вокруг себя. На генуфлектории она приклонила колено, достала из старой резной деревянной шкатулки тонкую и длинную свечу и зажгла её от другой, которая была больше всех остальных. Затем зажгла от этой маленькой другую свечу, стоявшую посередине, обособленно от других, будто она дожидалась женщину здесь давно. Свеча вспыхнула с коротким треском. С секунду она смотрела в этот маленький теплый огонёк и задула свечу, которую держала в руках. Слабая улыбка появилась на обветренных и потрескавшихся губах от такого короткого ритуала, который ей давно не доводилось совершать. Она бы так и осталась здесь, вдали от всех, в тишине и покое, ничего не зная и ни о чём не заботясь, но не выйдет. Рано или поздно с колен подниматься придётся, как бы сильно к себе ни тянула земля, как бы сладко ни пела в груди боль. Волшебница поднялась, выпрямила спину, как полагается аристократке, стала холодом, мрамором, статуей и замерла, снова помрачнев.       Теперь она здесь не одна.       Покой, что она успела обрести за эти несчастные минуты нахождения здесь, испарился. Исчез, в испуге поджав хвост. Женщина и предположить не могла, что он вспомнит про это место. Думал ли он, что найдет её здесь? Или же пришёл исповедаться, как когда-то она его научила? Ответа она знать не хотела. Медленно развернувшись, зашагала к скамье справа от себя, а эхо от каблуков зазвучало ещё резче, хлёстко, и сейчас было всё равно, что оно разрушает царившую тишину. Может быть, этим она хотела показать свою решимость, что пути назад уже нет и она пойдёт до конца. Пусть слышит.       Не смотря на мужской силуэт, волшебница села на противоположную скамью. Он сидел, сгорбив спину и опустив локти на колени. Застыл в каменном изваянии. Смотрел вперёд, практически не моргая. Атмосфера вокруг начинает растекаться слякотью, грязной и холодной. – Сириус, – вздыхает тяжело, практически надрывно. Спина коснулась холодной скамьи, и по телу пошли мурашки.       Она лично готова саму себя за свою же слабость уничтожить. – Эдит, – хрипло отозвался мужчина, продолжая сидеть неподвижно. – Прощаешься? – Приветствую.       И они больше не произносят ни слова. Два человека, похожих, разделявших одно горе, по щелчку стали друг другу чужими. Тишина окутывает их плотным кольцом, давит, заставляет поежиться. Сириус как-то натужно откидывается на скамью, держит руки в замке меж разведенных ног и закрывает глаза. Кожаная куртка, как ему кажется, отзывается очень громко, когда он елозит спиной по дереву. Он сам не знает, зачем пришёл сюда. Ему было беспокойно, тревожно. Страшно. И мужчина вспомнил про эту церковь, вспомнил про тот удивительный покой, что обрёл здесь на мгновение и, ни секунды не думая, пришёл сюда в надежде, что это его угомонит. – Думаешь, он тебя слышит? – бросает как-то слишком резко и открывает глаза, уставившись на алтарь перед собой.       Эдит с силой сжала юбку на коленях. Она почувствовала, как ногти впиваются в ладонь через тонкую ткань. Какая-то необъяснимая тревога стала подниматься в душе, и она гасит её, проклятую, чтобы не сбивала и не путала мысли. Кто её слышит? Бог? Может быть, потому что ей хотелось в это верить. Потому что он должен слышать и слушать. Брат?.. – Нет, – она шепчет как-то неуверенно, боязливо. – Зачем тогда это? – Но вдруг я ошибаюсь.       Сириусу стало тоскливо. Он хотел просто прийти сюда. Просто посидеть и перевести дух. Просто. Но она была здесь, и теперь всё стало совсем непросто. Блэк не удивился, когда увидел её, сгорбленную над алтарём. Она казалась такой маленькой, что можно было взять и спрятать в кармашек поближе к сердцу. Тоже искала покоя, и он глубоко в душе надеялся, что нашла. То, что они теперь по разные стороны, для него совсем не означало, что он возненавидел её. – Мёртвых не вернуть. Важны лишь живые, – в её тоне нет снисхождения, пренебрежения, угрозы. Искренность, смирение, давнее знание сути и следствия вещей – всё, что он может уловить. – Я хотела оставить эту жизнь, но не смогла. Мы прокляты. Мы с тобой. – Тут я с тобой соглашусь. – У тебя ещё есть шанс на спасение, потому что ты... свободен.       Она поворачивает голову к нему. Смотрит на точеный профиль, как у древнегреческой статуи, на руки, слишком сильно сжатые, чтобы унять дрожь, и возвращается к лицу. Пожирает глазами жадно, в последний раз зарисовывает образ человека, на мгновение ставшего ей слишком близким. Иногда она ловит себя на мысли: «а что, если?». И тут же старательно гонит её, изменницу, прочь.       Эдит всегда им восхищалась. Блэк был человеком, олицетворявшим свободу. Идущий против всех прописных истин, он завораживал. Но даже такие люди могут сломаться. Когда он ушёл из дома, бросив брата, в его душе образовалась глубокая трещина, зияющая грязной и гадкой чернотой, которую он не смог ничем заполнить. Она ныла, изъедала его день ото дня. Его маленький глупый брат, который всегда смотрел на него, Сириуса, трепещущим взглядом, полным восхищения, вмиг стал лишь пустой оболочкой себя прежнего. И Блэк не выдержал. Он не позволит загубить человека, которого ещё можно было спасти. Он пошёл против собственных принципов, вставших поперёк горла, предал друзей, ставших ему настоящей семьей, только чтобы забрать себе обратно маленького и глупого братца. Всегда был самоуверенным, будто имел в руках всю силу этого мира, но его быстро втоптали лицом в землю. Указали место. Сбили спесь. И тогда Эдит подумала, что нет ничего во вселенной вечного, незыблемого. Звёзды и те гаснут, живя миллиарды лет. Но окончательно Сириуса добила смерть Регулуса. Глупый, глупый! Не сказал ему, что собирается сделать, не сказал, что пошёл против воли костлявого. И тогда Блэка поглотила необузданная ярость, заполнившая всего его ядом, от которого плавился рассудок. Он плевался желчью, бился в истерике, проклинал себя. Не смог. Не уберёг! Бедный маленький Реджи. Он, Сириус, как полагается старшему брату, должен был это сделать! Но Сириус забыл, что Регулус давно вырос и имел полное право делать всё по-своему. Вот тогда-то Блэка переклинило. В нём снова проснулся бунтарь, который сумел подняться с колен, поломав чужие ноги, которые придавливали его к земле.       Ушёл.       С фанфарами, как и полагается последнему из благородного дома Блэков. Но ведомый собственным горем он забыл про ещё одного человека, который молча разделял его боль, был рядом незримой тенью, потому что знал, какого это. Она прижимала его к себе, разбитого, истерзанного, темными ночами, убаюкивала, хотя самой было страшно. Забирала себе его яд, который с каждым разом отравлял сильнее. Возвращала долг, ведь он тоже оказывал ей поддержку, когда она потеряла своего брата, потому что она не была ему чужой. Добрая девушка, так разительно выбивавшаяся из змеиного логова, была в отчаянии. И ему было жаль её. Но он даже не подумал, что будет с ней, когда он предаст Волан-де-Морта. Не успел. А осознание собственного предательства догнало лишь опосля, но возвращаться за ней было поздно. И вина, грузно висевшая камнем на сердце, не давала дышать, не давала гордо выпрямить спину.       Он медленно оборачивается к ней. Взгляд его бешено мечется по женскому лицу, где у глаз уже мокро блестит чёрная подводка. Блэк волнами сожаления бьётся об ставшую неприступной Эдит, то ли обросшую титановым панцирем, то ли выдавившую железный стержень из сердца во всё остальное тело. Помнит её другой, застывшей и сжатой, в каменном холоде и пустоте. Сейчас же перед ним каменное белоснежное изваяние. – Ты ошибаешься, – он сокрушенно качает головой, а горькая усмешка прилипает к губам. – Я заложник, как и ты, только по другую сторону. Мы прокляты, не забывай, а у проклятых нет ничего, кроме вечной боли и сожаления. – Мне тебя не хватало. Так приятно посидеть со старым другом, – желчью и сожалением полнится её последнее слово. – Мне жаль. – Нет.       Воздух искрится, наполняется тяжелым осознаем скорого прощания, уже навсегда.       Они смотрят друг другу в глаза. Она – вся вытертая, изрезанная и пустая. Он – резкий, решительный, в самом нём больше и тени не было того яркого парня, пряного, густого, с привкусом свободы. Блэк теперь пах железом и разбитыми надеждами. Эдит чёрной дырой затягивала его глаза. Сириус думал, это скотство – у Эдит отчаяние, от которого она бежит в страшный холод и апатию, а он всё пытает её глазами, так разительно отличающуюся от той девушки, что он повстречал в далеком детстве, в темной прихожей его собственного дома. – Эдит, – голос Блэка падает в хрипоту. Она смазывает первую слезу со щеки. – Что я могу для тебя сделать?       Женщина пронзает его взглядом. Ничего уже нельзя исправить. Не в момент, когда маслянисто блестит скорая погибель. Эдит смотрит на Сириуса, на больше не друга, на того, кого она потом поклянётся искать и ловить, служа идеям, служа своему господину. Она со всем смирилась давно, совсем со всем, и с тем что будет, и с тем, что никогда не.       Эдит усмехается, обреченно и мрачно. Эдит ломается, но только на треть. Ломает уже поломанное. Эдит не спохватывается, что просит о том не того и не там, не вовремя и не так. Эдит смиренно ждёт. – Я не в праве просить тебя о таком, не в праве требовать с тебя слова. Но если ты мне его дашь, я этого никогда не забуду, – он смотрит выжидающе. – Если нам суждено встретиться на дуэли, не жалей. Прекрати всё раз и навсегда.       Свечи, окружавшие их, боязливо трепыхнулись.       Черта между ними, до этого местами имевшая нечеткую линию, прерывистую, еле видимую, определилась. Кровавыми чернилами растянулась, которые теперь ничем не отмыть. – Обещаю, – он не узнает собственного голоса, обещавшего такие грязные вещи. Но если от этого ей станет легче, он скажет. Всё что угодно скажет, лишь бы облегчить её тяжелое сердце. Лишь бы его вина, несчастная эгоистка, не травила его собственную душу. Одно их первое обещание он не сдержал и дал вновь, только уже другое, страшное, обременительное. И церковь вновь слушает, безмолвно впитывает и так же тихо плачет. – До встречи, – Эдит встает, выпрямляется, как стрела, и делает в памяти последний штрих чужой внешности – запечатлевает серые глаза, так пронзительно смотревшие и таящие в себе слишком многое, что от этого хотелось спрятаться, лишь бы не видеть.       Церковь за её спиной участливо глядит вслед удаляющейся женской фигуре. Её маленькая девочка, которую она приютила, больше сюда не вернется.