О сложностях признания

Солнце заливало окрестности особняка Рейнсвортов мягким утренним светом. Лето выдалось не дождливым и нежарким, и каждая травинка радовалась поднимающемуся по небосклону светилу; казалось, всё живое с оптимизмом вглядывалось в наступающий день... Гилберт Найтрей не ощущал себя сейчас ни живым, ни, тем более, оптимистом. Он стоял в проёме дверей, ведущих с закрытой веранды в тенистый старый сад, смотрел на Оза Безариуса, что-то сосредоточенно высчитывавшего на пальцах, и думал о том, что если он не сделает этого сейчас, то больше и не осмелится. Слова никогда не были сильной стороной Гилберта Найтрея, а тем более — такие, как те, что он намеревался сейчас произнести. «Признаваться в любви другу детства и собственному господину… Боже, я сошёл с ума. На что я надеюсь? Если он до сих пор ничего не понял… Если у него даже мысли не возникло… Он просто прикажет мне пойти измерить температуру, или засмеёт до смерти». Он сильно зажмурился, мысленно проклиная Брейка. «Кто его просил лезть не в своё дело? Если бы он не заговорил об этом тогда, я бы сейчас не стоял здесь и не думал о том, как жалко выгляжу со стороны, и… ненавижу. Ненавижу его — за то, что он всегда прав». Гилберт вздохнул и, чтобы потянуть время, принялся вспоминать предыдущие несколько дней, в течение которых неоднократно пытался так и эдак объясниться с Озом, и тот разговор, который подтолкнул его к этому смелому во всех отношениях шагу. — Мне вот интересно, как долго ты собираешься ждать? — Брейк уже выпил чай, съел все сладости и выпечку, находившиеся в шаговой доступности от него, и откровенно скучал… до того самого момента, пока Гилберт не бросил взгляд на выходящего из трапезной Оза. Взгляд, вероятно, получился красноречивым; во всяком случае, Брейк среагировал на него, как охотничья собака на след подраненной дичи. Наученный горьким опытом, Гилберт попытался выкрутиться, прикинувшись дурачком — не особенно трудная задача, учитывая, что Брейк таковым его и считал. — Ждать чего? Гилберт искренне надеялся, что на этом всё и закончится: даже если Брейк заметил что-либо, он все же не был так прямолинеен, чтобы сказать об этом в лицо. Брейк и не сказал — он многозначительно подмигнул и продолжил: — Ты сам прекрасно знаешь, о чём я. Тебе не помешало бы поговорить с ним; или ты думаешь, что Оз — до сих пор мальчик, не задумывающийся… ну, хотя бы и о потребностях взрослеющего тела? Гилберт почувствовал, что его лицо медленно заливает краска. — Я н-не понимаю, о чём ты говоришь, — с трудом выговорил он. Брейк насмешливо вздёрнул бровь. — О да. Ты не понимаешь. Конечно-конечно. Зарксис Брейк закинул ноги на чайный столик, лишь благодаря счастливой случайности — или своей ловкости, что вероятнее — не угодив ими прямо в блюдце, с которого буквально пять минут назад им же самим был съеден сливочный торт. — Ты мастер закрывать глаза на очевидное, — неожиданно серьёзно сказал он, — но в этом случае тебе не отвертеться: или ты поговоришь с Озом, или довольно скоро останешься ни с чем. С этими словами Брейк посмотрел куда-то за спину Гилберта. Тот проследил за его взглядом, обернулся и увидел, как Оз и Алиса, наклонившись над бортиком каменного фонтана, рассматривают плавающих в нём золотых рыбок. Ладонь Алисы при этом собственнически накрывала пальцы Оза. Гилберт смотрел на эту картину и молчал. В голове образовалась звенящая пустота, в которой погребальным колоколом отдавались последние слова Зарксиса. Потом там появилась робкая мысль, что, даже выслушав, Оз вовсе не обязательно примет его чувства — пусть даже их с избытком хватило бы на десятерых. С другой стороны… Гилберт вдруг очень чётко осознал, что сейчас как раз тот момент, когда он ещё имеет хоть какой-то шанс на взаимность. Если он им не воспользуется, то так и останется навсегда только верным слугой, надёжным компаньоном, другом детства — словом, кем угодно, кроме того, кем он на самом деле хотел бы быть для Оза. И поэтому… Он резко встал, со скрипом протянув ножки стула по паркету и, пробормотав извинения, выскочил в коридор, едва не задев только что вошедшую в трапезную Шерон. Та проводила его взглядом и посмотрела на Зарксиса Брейка, вопросительно приподняв идеально очерченные брови. Брейк усмехнулся и ответил на этот безмолвный вопрос: — Я подкинул мистеру Бесполезность пищу для размышлений, касающуюся его ненаглядного господина. Шерон стрельнула глазами в сторону окна. Оз и Алиса сидели на бортике фонтана и дружески о чём-то беседовали. Алиса то и дело бесцеремонно дёргала Оза то за рукав, то за вечно торчащий золотистый вихор, привлекая его внимание к собственной персоне, но намётанный взгляд мисс Рейнсворт не обнаружил в этом и намека на романтические чувства. Хотя со стороны, да ещё для такой мнительной личности, какой являлся Гилберт Найтрей… — Ты намекнул, что Алиса влюблена в господина Оза? — со смешком спросила Шерон и грациозно опустилась на один из стульев. Материализовавшийся у неё за спиной Брейк тут же пододвинул его поближе к столу и безо всякого раскаяния в голосе признался: — Ну да. Мне просто надоело смотреть на эти тоскливые взгляды. А ещё стало интересно, что будет дальше. Как думает моя госпожа, во что это выльется? Три к одному, что наш желтоглазый друг так и не соберётся с духом до последнего, и мне придётся пинать его в нужном направлении. Шерон оживилась. — А что на кону? Пять к одному, что скажет сам, и всё окажется взаимным. Единственный глаз Брейка азартно блеснул. — Как обычно, моя госпожа — желание. Любое. — По рукам, — Шерон протянула слуге узкую ладошку. Если она и обратила внимание на произнесённое с нажимом слово, то вида не подала. Брейк осторожно сжал её тонкие пальцы и с неохотой выпустил их только тогда, когда Шерон вдруг сообразила, что десерта на её долю не осталось, и другой рукой потянулась за харисеном. Добежав по коридору почти до самого выхода в сад, Гилберт вдруг замедлил шаг, а там и вовсе застыл в нерешительности. «Куда я так спешу? Я выйду к Озу и… что скажу ему? Что сделаю? Нет, я должен… должен подумать, как поступают в таких ситуациях». Взгляд Гилберта остановился на картине, висевшей на стене коридора. Изображенный на ней худосочный молодой человек, преклонив колени, протягивал букет пышнотелой особе. Особа, судя по всему, томно хихикала и прикрывала нижнюю часть лица веером. Веера на это хватало с трудом. — Если я хочу заявить о своих чувствах, я должен… как это… ухаживать? — спросил Найтрей самого себя и тут же покраснел как рак. Ухаживать за Озом, Бог мой… От таких мыслей сердце заколотилось неожиданно часто и быстро, и думать об этом было приятно, несмотря на то, что Гилберту хотелось умереть от смущения. — Ну, во всяком случае, хотя бы просто показать, что я его… что он мне нравится, — пробормотал он, пытаясь успокоиться. — Оз ведь сразу всё поймёт, не так ли? И тогда… Тут мысли Гилберта приняли такое неожиданное направление, что он поначалу снова замер, поражённый собственной смелостью: перед глазами замелькали картины того, как Оз принимает цветы, улыбается, а потом… потом тянет его, Гилберта, к себе, и… Гилберт Найтрей испуганно оглянулся, словно кто-то мог подсмотреть то, что происходило в его воображении, глубоко вздохнул, нервно вытряс из пачки сигарету, прикурил и только тогда продолжил свой путь в сад: он точно знал, что прямо за домом, возле заброшенной беседки, рос единственный на все поместье Рейнсвортов куст белых роз. Через полчаса Гилберт стоял за углом особняка и, осторожно сжимая в руках большой букет, ждал. Розы одуряюще пахли, от их сладко-свежего аромата кружилась голова и хотелось снова закурить. Однако дарить цветы, сжимая при этом в зубах сигарету, было как-то… словом, это не соответствовало тому варианту развития событий, который исподволь рисовался в воображении Гилберта, и потому он просто нервно покусывал губы — чтобы занять рот хоть чем-нибудь. «Оз сейчас должен быть где-то поблизости. Наверное, пошёл за мясом для Глупого Кролика. Она так с ним обращается, так… словно он её собственность!» От этой мысли внутри привычно всколыхнулись раздражение и ревность, которые Гилберт также привычно подавил: сейчас были не время и не место для того, чтобы предаваться таким размышлениям. «Когда я скажу… я ведь скажу ему? Или… Может, говорить и не потребуется… Ведь цветы не дарят просто так, верно?.. Вот только… а что он скажет на это? Если рассмеётся в ответ, я просто умру. Ох, нет, не думать об этом, просто не думать!» Пытаясь следовать своему же решению, он, отгоняя лишние мысли, потряс головой — так, что чёрные волосы упали на лицо, — и осторожно выглянул из-за угла, высматривая своего господина: не стоило торопиться, Оз вполне мог оказаться вместе с Алисой, и тогда всё предприятие стало бы практически невыполнимым. «Ну где же он?» — Что там такое? — шепот из-за спины застал его врасплох. Гилберт чуть не подпрыгнул от неожиданности и испуганно обернулся. Позади него стоял Оз и с интересом пытался заглянуть за угол. — Что там, Гил? — с любопытством спросил он. — Ты кого-то ждешь? Или… следишь за кем-то? Скажи мне! — Н-нет... да… я… — залепетал Гилберт. Внезапно оказалось, что в голове нет ни одной связной мысли. Оз между тем уставился на букет, который Гилберт теперь судорожно прижимал к груди. — Цветы? Ги-и-илберт, — протянул он, насмешливо прищурив зелёные глаза. — Ты хочешь кому-то подарить цветы?! Поэтому прячешься? Пф. Так ты не достигнешь успеха. Если хочешь, чтобы барышня впечатлилась, нужно быть смелее. «Барышня?!» Такое невероятное предположение вывело Гилберта из ступора. — Это н-не для барышни! — возмущенно выпалил он, отчаянно краснея. — Я… я никогда… Оз озадаченно приподнял бровь. — Не для барышни? А для кого же тогда? Или ты просто собрал букет, чтобы поставить у себя в комнате? Но тогда почему ты прячешься? От такого количества вопросов голова у Гилберта закружилась еще похлеще, чем от аромата роз. — Оз… — Тебе не стоит держать их без воды — они же завянут, ты что, не знаешь этого? — Оз. — Пойдем, я покажу тебе, где взять вазу; хотя, конечно, странно, что ты собрал себе букет — я не замечал раньше, чтобы ты так уж любил розы... — Оз! Тот наконец замолчал и вопросительно наклонил голову к плечу: — Что? — Я терпеть не могу розы, и ставить их у себя в комнате я не буду, это вообще не для меня, и уж конечно, не для барышни — я для тебя их сорвал, — на одном дыхании выпалил Гилберт и протянул Озу слегка помятый, но всё ещё красивый душистый букет. Повисло тягостное молчание. Оз задумчиво созерцал нежные белые лепестки. Гилберт смотрел на него и изо всех сил старался не упасть в обморок. Сейчас, когда он почти что сделал то, что задумал, на него обрушилась волна настоящей паники. «Что сейчас будет? Что будет?! Он прогонит меня? Или… может быть… поцелует?..» От последней мысли голову повело, и Гилберт на полном серьёзе подумал о том, чтобы опуститься на колено — ноги его совсем не держали. «Теперь я знаю, отчего в своих чувствах признаются коленопреклоненными — по-другому и свалиться недолго…» Наконец Оз оторвался от рассматривания цветов и поднял на Гилберта серьёзный взгляд. — Гил… От того, как Оз произнёс сейчас его имя, у Гилберта затряслись руки. — Ты помнишь, что мне нравятся розы. Мне так приятно… ты не представляешь, как. Спасибо. Он осторожно вынул из рук замершего Гилберта колючий букет, глубоко вдохнул тяжелый аромат и солнечно улыбнулся. — Я разделю его на две части, — радостно заявил он. — Одну себе, а другую — Алисе. Ей тоже будет приятно чувствовать их аромат… Конечно, ей бы больше понравились цветы с запахом мяса… — со смешком признал он, — но и так она будет довольна. Цветы — это всегда здорово. И я ей потом скажу, что это от тебя… то-то крику будет! Он тут же, на месте, разделил букет на две равные части и, ещё раз улыбнувшись Гилберту, побежал ко входу в дом. Гилберт проводил Оза взглядом, потом перевёл его на свои исколотые шипами руки, и уткнулся в ладонь. «Он ничего не понял. Он… разделил цветы с Глупым Кроликом! Всё плохо, всё…» — Ай-яй, какой запущенный случай, — с фальшивым сожалением протянул Брейк, созерцавший эту картину с крыши беседки. — Я же говорил моей госпоже — тут точно потребуется помощь специалиста. Зарксис Брейк разговаривал вроде бы сам с собой — Шерон на крыше не наблюдалось, но возле его ног имелось пятно тени, которое и ответило ему знакомым голосом: — Не спеши, братец. Это ведь ещё только начало. Господин Оз так юн и неопытен… Ему требуется время, чтобы разобраться во всех тонкостях. — Я бы сказал, что вы совершенно правы — если бы речь не шла об одном из представителей рода Безариус, — пробормотал Брейк, закидывая в рот ярко-желтый, как летнее солнце, леденец. — Думается мне, что дело тут как раз во второй заинтересованной стороне. — Это ты себя имеешь в виду? — колко спросила тень. Брейк усмехнулся. — Нет, мистера Бесполезность. Хотя, не буду отрицать, что мой интерес тут тоже имеется. — Что же за желание ты задумал, раз так хочешь выиграть? — с тщательно изображаемым равнодушием поинтересовался голос Шерон. Зарксис Брейк иронично прищурил алый глаз. — Госпожа моя, даже через Эквейса я слышу, как вам интересно… Не скажу. Вот когда выиграю — вы узнаете об этом первой. Голос из тени возмущённо поперхнулся. — «Когда»?! Что за самоуверенность, братец? Ты совершенно негалантен! — Что есть, то есть, — легко согласился Брейк, спрыгивая на землю. Обычный человек при этом просто шлепнулся бы на пятую точку, но слуга Дома Рейнсворт – или, вернее, слуга Шерон Рейнсворт, — походил на кошку не только манерами: он приземлился на ноги, лишь на миг коснувшись коленом земли. — Но для того, чтобы получить возможность загадать такое желание, я готов быть негалантным столько, сколько потребуется. И с этими словами он, посмеиваясь в ответ на возмущённое шипение Шерон, целеустремлённо направился к углу дома, за которым только что окончательно скрылась ссутулившаяся фигура Гилберта. На следующий день Гилберт с самого утра дежурил возле комнаты Оза, дожидаясь, пока тот проснется. Голова слегка гудела после почти бессонной ночи и ещё одного разговора с Брейком, произошедшего сразу после неудавшегося признания. Вспомнив Брейка, Гилберт вздрогнул и загнанно огляделся. Почему-то казалось, что тот наблюдает за ним, но поблизости никого не было. «Это паранойя. Здесь нет даже шкафов…» Вчера Зарксис Брейк очень серьезно подошел к его, Гилберта, проблеме, заявив, что ему просто не хватает уверенности в себе. Это могло бы даже умилить, если бы Найтрей знал Брейка чуть хуже. С другой стороны, никакой очевидной заинтересованности в том, чтобы их с Озом разговор состоялся, у того не было, и Гилберт, скрепя сердце, позволил втянуть себя в какой-то совершенно дикий процесс, апофеозом которого стало то, что Брейк заставил его с выражением, громко повторять за собой: — Ты смелый! — Я смелый… — проблеял Гилберт, напуганный тем, что сейчас в этот уголок сада заглянет кто-то из обитателей особняка и застанет его за таким странным занятием. — Ты брутальный! — не унимался Брейк. — Я брутальный! — покорно выкрикнул Найтрей, стараясь, впрочем, кричать потише. — Ты даже не знаешь, что значит сдаваться! — пафосно потрясая тростью, провопил вошедший в раж Зарксис. — Я даже не знаю, что значит брутальный… — пробормотал тогда Гилберт, и Брейк впервые на его памяти на время потерял дар речи. — Ну, — спустя минуту произнес Зарксис, — оставим это. Будем считать, что прокачка состоялась. Завтра пойдешь к Озу с самого утра, сразу, безо всяких экивоков скажешь, что давно и сильно его любишь и, не дав опомниться, поцелуешь. Все понятно? — грозно спросил он онемевшего от такого смелого плана Гилберта. — Д-да… но… — Никаких «но»! Просто сделай это, и наконец-то все смогут жить спокойно. Гилберта несколько насторожили эти слова, и он уже хотел уточнить, кто эти загадочные «все» и отчего им не живется спокойно прямо сейчас, но тут Брейк с чувством выполненного долга вздохнул, потянулся и моментально скрылся в тени близлежащих деревьев. И Гилберту больше ничего не оставалось, кроме как пойти в дом, и курить по дороге, и ещё — на веранде, а потом ещё и в комнате… К двум часам ночи его мутило, глаза съезжались к переносице, и в голове появились мысли о том, что на самом деле план Брейка очень даже хорош: по крайней мере, если после поцелуя Оз его просто убьёт, это всё равно будет лучше вот такого времяпрепровождения. Так что задремавший лишь под утро Найтрей подскочил с первыми лучами солнца и отправился к Озу. Оз обычно просыпался рано, но не настолько, и поэтому Гилберту пришлось довольно долго маяться под дверью его комнаты, прежде чем он осмелился постучаться. Некоторое время из комнаты не доносилось ни звука. Когда Найтрей приготовился постучать вторично, за дверью послышались шаги, ручка повернулась и на пороге появился Оз: заспанный, растрепанный, в тонкой пижаме, распахнутый ворот которой обнажал ключицы и впадинку между ними… Все слова, которые Гилберт приготовился сказать, застряли у него в горле; он не мог даже вдохнуть как следует, просто пожирая глазами такого Оза. А тот потер лицо ладонью и хриплым спросонья голосом спросил: — Гил? Ты что хотел в такую рань? — Я… — теперь горло было свободно; вот только слова, переместившиеся за это время обратно в голову, бесследно растворились в пространстве, и сейчас мозг Гилберта был девственно чист. — Я хотел сказать… Оз прислонился виском к двери и зевнул. — М-мм? Что именно ты хотел сказать? — невнятно поинтересовался он. У Гилберта задрожали колени. — Оз… я уже давно хотел сказать… — в отчаянии он пытался выдавить из себя хоть что-то, но чем больше старался, тем хуже становилось: лицо заливала краска, перед глазами плыло, и совсем некстати снова начало мутить. Оз озадаченно-сонно всматривался в его лицо, потом доброжелательно улыбнулся. — Ты забыл, что хотел сказать? Ну, ничего страшного. Вспомнишь — тогда скажешь; это ведь не срочно, так? А я пока еще посплю… С этими словами он, ещё раз улыбнувшись напоследок, закрыл дверь. Гилберт послушал, как стихают шаги в комнате, потом развернулся и побрёл к трапезной. Едва он свернул за угол коридора, как из тёмной ниши неподалеку выступил Зарксис Брейк и бросил ему вслед мрачный взгляд. — Безнадёжен, — пробормотал он и направился в ту же сторону, старательно игнорируя тихий смех, доносившийся из следующей за ним по пятам тени. Последующие несколько дней стали для Гилберта настоящей пыткой. Он так и не сказал Озу ничего толкового: едва он пытался с ним заговорить о своих чувствах, как словно немел, или же нес какую-то несвязную чушь. А сам Оз ни о чем не догадывался, видя в необычном поведении Гилберта всё, что угодно: солнечный удар, последствия чрезмерного курения, дружеское внимание и заботу, но только не то, что пытался дать ему понять Найтрей. Брейк ещё пробовал ему помочь, подстраивая подходящие ситуации и бросая двусмысленные замечания, но добился при этом скорее обратного результата: Гилберт пришел в совершенное уныние от собственной никчёмности, а Оз, у которого на Брейка уже выработалось что-то вроде условного рефлекса, тут же начинал подтрунивать над Зарксисом в ответ, не принимая всерьёз ничего из того, что тот говорил. И наконец Гилберт пришёл к той грани, когда чувство «пан или пропал» стало просто невыносимым. — Если я не сделаю это сегодня, — пробормотал он, направляясь к выходу в сад, — то, может, и к лучшему, если Оз будет с Глупым Кроликом: зачем ему такой трусливый и слабый возлюбленный? Как слуга я, по крайней мере, могу что-то сделать для него… Вот так и вышло, что Гилберт Найтрей стоял в проёме дверей, ведущих с закрытой веранды в тенистый старый сад, смотрел на Оза Безариуса, что-то сосредоточенно высчитывавшего на пальцах, и думал о том, что если он не сделает этого сейчас, то больше и не осмелится. — Ну же, вперед, — прошептал он сам себе. Бросил ещё один взгляд на Оза, вздохнул и, с трудом оторвав руки от косяка, в который они вцепились, словно в надежде удержать владельца от безнадёжного дела, направился к замершему в задумчивости Безариусу. «Это ведь так просто… подойти, обнять и сказать, как он мне дорог; какой он особенный. Просто сказать…» — Оз… Безариус оторвался от созерцания своих рук, поднял на Гилберта взгляд, и тот вздрогнул: Оз смотрел на него странно, не так, как обычно — вчера или неделю назад. Что-то изменилось, но Гилберт, спеша высказать всё, что хотел, пока снова не потерял присутствие духа, сбивчиво заговорил: — Я хотел сказать… ты только дослушай меня, пожалуйста… Ты для меня… самый особенный, Оз… Я… — Я знаю, — мягко перебил его Оз. — Уже — знаю, Гил. С этими словами он поднялся с каменного парапета, схватил Гилберта за белый галстук-жабо, дёрнул на себя и… у Гилберта заняло дыхание: Оз целовал его — неумело, почти целомудренно, не размыкая губ, но — целовал!.. В голове мгновенно снова стало пусто; зато что творилось в душе… Восторг, благодарность, трепет предвкушения большего, чем есть сейчас — всё это смешалось и стало для Гилберта чем-то цельным, тем, что можно было назвать одним словом… — Оз… я так счастлив… — едва выговорил он прежде, чем снова припасть к улыбающимся губам своего особенного человека долгим, глубоким поцелуем. Когда Зарксис Брейк вошел в трапезную, Шерон сидела за чайным столиком и, как ни в чем не бывало, пила чай: тонкие холёные пальцы легко сжимали тонкую ручку чашечки из тончайшего фарфора. — Как вы провернули это, моя госпожа? — Брейк задал вопрос с порога и прошёл к окну, раздражённо постукивая по полу тростью. — Вы сказали Озу Безариусу, что его слуга в него влюблён? Это не похоже на вас — такая прямолинейность… Брови Шерон легонько дрогнули. — Я ничего не говорила Озу Безариусу. В отличие от тебя, я помню, что означает пари. Зарксис Брейк недоверчиво прищурился. — Неужели? И Оз просто так сказал — «уже — знаю»? Не значит ли это, что ему кто-то объяснил смысл происходящего? — А может быть, — негромко сказала Шерон, — это значит всего лишь, что он, наконец, задался вопросом, что происходит с его другом, и проанализировал всё? Не стоит недооценивать господина Оза, братец. Он умеет делать выводы — если имеет достаточно информации. Брейк досадливо выдохнул и запрыгнул на подоконник. — Ну что же, тогда — ничья, — с улыбкой сказал он, болтая ногами. — Мне в самом деле пришлось подталкивать Гилберта, но на итоговый разговор он пришёл сам, и Оз сам обо всём догадался. Каждый остаётся при своём, следовательно. Шерон улыбнулась в чашку — как ни умел Брейк скрывать свои чувства, но для такого намётанного слуха, как у неё, разочарование в его голосе звучало слишком очевидно. — Мы можем поступить по-другому, — сказала она, беззвучно поставив чашку на блюдце. Брейк вопросительно поднял бровь. — Да? И как же? — Мы оба оказались во многом правы. Так что каждый может загадать свое желание. Зарксис Брейк прищурился, осмысливая новую мысль. — Это мухлёж, моя госпожа, — сказал он спустя минуту. — Но мне очень нравится ход ваших мыслей. Тогда… можно, я буду первым? Шерон засмеялась и встала из-за стола. — Ты по-прежнему негалантен, братец. Даже здесь ты не желаешь пропустить даму вперёд? Брейк соскользнул с подоконника. Мгновение — и он уже стоял рядом с девушкой. — Поверьте, есть вещи, которые мужчина просто обязан сделать первым, — негромко сказал он прежде, чем поцеловать Шерон. Некоторое время в трапезной царила вполне понятная тишина. Потом Брейк слегка отстранился и, с трудом переводя дух, спросил: — А какое желание хотели загадать вы, моя госпожа? Та смотрела на него снизу вверх, ничуть не смущённая и не возмущённая. — Оно немного изменилось, — прошептала она, положив руку на его грудь, где под тонкой тканью гулко стучало сердце. — Теперь я просто хочу, чтобы ты не останавливался.