Истинная грусть

Холод дорогого пола врезается в рёбра ножом, проникая прямо между костей. Столовым, серебряным, начищенным ножом, таким, который блестит на свету без единого помутнения. Успокоить дрожащие конечности также сложно, как сложно ухватиться за утекающее сознание, уступающее место сгущающейся черноте перед глазами. Мозг посылает сигнал телу — двинься, встань, поднимись, открой глаза, но тело не слушается, тело дрожит, впитывая в себя весь скопившийся холод мраморной плитки. Предательство, боль и унижение. Чувство предательства было самым ожидаемым, но оно горит яростью, обидой и болью в груди от этого не меньше. К нему невозможно привыкнуть, или подготовиться достаточно, особенно к такому предательству. Даже после исполнения его желания, после свершения мести — нет ему покоя и конца. Почему лицо демона было грустным? Импульс открыть глаза всё же доходит. Вместе с глазами открываются новые возможности тела — оно ещё может кашлять. Кашель извергается изо рта со страшной силой, сгустки вырывающейся крови, кажется, рвут уже порванное горло снова. Кольцо. Лежит, в пределах видимости, чуть поодаль от сломанного тела, с треснувшим камнем. Так идиотски символично, что Сиэль улыбается разорванными губами, а потом и вовсе смеется. Недолго, потому что кашель не даёт продолжать веселью вырываться. А ему было очень весело.

***

Первое, что он чувствует, вновь открыв глаза — ненависть. Она повсюду: в воздухе, в пространстве, во всём, до чего может дотянуться его слабое сознание. Попытка встать заканчивается очередным непослушанием собственного тела, руки впиваются в бинты, которые конечно наложил… Ненависть, принимающая сильнейшее обличие, сосредотачивается в красной радужке глаз, возникшей перед ним. В рутинной улыбке, которая делает вид, что ничего не произошло. В чистых белоснежных перчатках, которые, конечно же, подлежат замене, как только испачкаются, ведь Сиэль не терпит рядом с собой подобные несовершенства. — Я рад, что вы проснулись, — говоря это, он облизнул своим мерзким, нечеловеческим языком такие же мерзкие губы, обнажая на миг клыки. Раньше Сиэль хотел бы видеть их чаще, чтобы не забываться, но теперь это не имело смысла. Собственный голос как из-под воды. — Заткнись, мерзкая тварь. Или убей. Глаза твари вспыхнули красным, улыбка стала еще более чудовищной, он приблизился к лицу Сиэля на ненормально близкое расстояние, достаточное, чтобы почувствовать тошноту. Эмоции начинали бурлить в нём с неконтролируемой силой, и Сиэль не смог удержать ядовитую, смертельную улыбку. Пальцы в белых перчатках водили по контурам его лица, надавливая на разорванные губы, с тошнотворной нежностью они обводили контур глаза с пентаграммой, ласкали его щёки. Сиэль ненавидел себя за то, что не мог контролировать дрожь, расползающуюся по телу. Самым отвратительным было наблюдать искреннее возбуждение в красных глазах, истинный голод, сочащийся из их каждой жилки. Когда мучительные ласки отступили, Сиэль проглотил вздох облегчения, застрявший где-то у него в горле. Этот же вздох помог тошноте не прорваться сквозь глотку, когда перчатки были стянуты с рук, а палец с омерзительным чёрным ногтем вновь прикоснулся к его губам, а затем вторая рука чудовища крепко сжала его затылок, до боли впиваясь в волосы, и притянула к чужому лицу. Сиэль кусал приблизившиеся к нему губы, вырывался, что есть сил, а сил у него было крайне немного, особенно по сравнению с монстром, находящимся перед ним. Когда когтистая рука отстранила от себя взлохмоченную голову, глаза наполнились страхом, смешанным с самым чистым и искренним ядом. По губам Сиэля текла струйка чужой крови, а сам он дышал так часто и глубоко, что его сердце, казалось, откажет прямо сейчас вместе с лёгкими. Хватка руки в его волосах постепенно начинала слабеть, прекращая его мучить. Прокусанная губа твари заживала мгновенно, будто бы ей ничего и не было. — Я принесу вам утренний чай в постель, — он выглядел влюбленным. Монстр звучал влюблённым. Сиэль упал на подушку и разразился искренним смехом. Этот смех был страшным, он сам его испугался. Тварь искренне наслаждалась его страданиями. Будто бы это должно стать для него открытием. Это вновь продолжается.

***

Рука непроизвольно нащупывала бинты, которые совсем скоро можно будет снять. Взгляд упал на кольцо, лежащее на прикроватной тумбе из дорого дерева. Целое, но уже не нужное. Свечи в канделябре слабо потрескивали. Он подтянул своё тело к краю кровати, надел тапочки, чтобы больше не чувствовать холодный мрамор, и осторожно ступил в сторону двери, ведущий из комнаты графа Фантомхайва в тёмный коридор, с высокими потолками и изысканными стенами, украшенными особой коллекцией картин. В осторожности нет смысла, его всё равно услышат. Сиэль ненавидел себя за то, что собственный особняк стал для него капканом, за то, что дрожь непроизвольно бежала по телу при мысли о том, что он неизбежно столкнётся с тварью, и он не мог это контролировать, не мог заставить эту тряску уняться. Проклятое тело перестало слушаться его с того самого дня. Он не боялся его, он ненавидел. А ненависть, такая, как холодная плитка, исключает любой страх. Это тело боялось твари из ада, тело предавало его, потому что помнило. Открыв дверь библиотеки, Сиэль чуть случайно не выронил канделябр. Тусклый моргающий свет залил книжные ряды оранжевым. Шагнув вперед, он уверенно направился к нужному ряду и необходимой полке. Рвение и страсть заполучить искомое заставляли руки дрожать. Не страх. Есть. Книги здесь, на своих местах, значит цель в его руках. Осталось отнести их в комнату, найти нужную информацию до рассвета и вернуть обратно. Демон не должен заподозрить его, Сиэль уже проворачивал это когда-то. Чудовищу было всё равно, точнее, он делал вид, что ему было всё равно. В этот раз всё должно пройти также. В конце концов, он не должен уметь видеть сквозь стены, Сиэль проверял эту гипотезу. Дрожащими руками он менял обложки на книгах, стараясь не порвать их. Сиэль пытался успокоить своё дыхание, ему всего лишь нужно снять обложки с двух книг, поменять на другие, и поставить фальшивые книги на полку. Это так просто, нужно всего лишь правильно дышать. Дверь в библиотеку медленно открылась, а рука неконтролируемо дёрнулась, разрывая непрочную бумажную обложку. Адреналин вскочил в крови, животный страх заставил слышать своё сердце громче, чем приближающиеся шаги. Один шаг, второй, третий… Он считал. — Не слишком ли поздний час для чтения? Тело, это тело боялось. Не он. Вся жизнь — борьба, даже за смерть — борьба. Два нужных гримуара, облачённые в обложки Бульвера-Литтона выпали из рук, когда тощее птичье горло сжала сильная рука, приподнимая за шею хрупкое тельце. Демон смотрел на него красными горящими глазами, полными вожделения. Канделябр, стоящий на полу, упал, распространяя по комнате языки пожара. Щелчка пальцев чудовища хватило для того чтобы огонь исчез. Теперь его пренебрежительный взгляд коротким движением зрачков покосился на книги, которые уронил мальчик. — Не думал, что вы увлекаетесь второсортными пьесами — хватка на шее усилилась, дышать стало невозможно, а перед глазами всё еще стоял распространяющийся по полу огонь, против воли кидая разум в прошлое, в очень далёкое прошлое. Когти прорвались сквозь перчатки и проткнули тонкую кожу шеи. Боль залила своей силой все пространство, с губ Сиэля сорвался хриплый жадный вдох. Но воздух не попадал в лёгкие, проклятая рука сжимала его горло так, будто оно было сделано не из плоти, а из ваты. Кровожадный взгляд не собирался отпускать его собственные глаза. А у Сиэля перед ними всё плыло. Если до этого он еще мог выдержать и противостоять твари хотя бы тем, что не отводил полный ненависти взгляд, то теперь всё вокруг мерцало и медленно наливалось чернотой. Удерживать сознание становилось больно, больше всего болела голова, которую приложили о книжную полку. Да так, что книги попадали. Интересно, знал ли глупый монстр о том, что люди от таких ударов могут получить мозговую травму, после которой потеряют себя навсегда? Эта тварь не остановит помутнение рассудка. Сойти с ума представлялось спасением. Цепляясь за эту мысль из последних сил утекающего сознания, по ослабшим губам поползла еле заметная улыбка. Демон, видимо, воспринял это как повод продолжить их односторонний диалог, оторвавшись от вкушения крови из шеи мальчика. Со всей возможной снисходительностью он говорил этим спокойным, леденяще-спокойным голосом. Как тот мраморный пол. — И что же вы собирались делать с этими книгами? — интерес смешивался в красных глазах вместе с жаждой, такой жаждой, которую не может себе представить ни один человек. — Неужели думали избавиться от меня с их помощью? Слова смеялись над ним, проникая в каждый сантиметр тела. Насмешка заменила собой весь воздух, а унижение расползалось по его судорожно сокращающемуся горлу, которое из последних сил искало кислород. Но получало вместо него только чёрный смех, которым было наполнено каждое сказанное слово. — Вы принадлежите мне. О нет, я не хотел сбегать от тебя, ублюдок. Сиэль выплюнул бы это в лицо твари, если бы не пальцы, вторгающиеся в его рот, оглаживающие в мерзкой иллюзорной нежности его язык и очертания губ. Другая рука дьявола придерживала его челюсть, не давая зубам сомкнуться. Я не хочу бежать от тебя, я хочу чтобы всё закончилось. Пальцы толкались глубже в его глотку, вторая рука отпустила зубы, которые Сиэль тут же сомкнул. Бесполезно, как и ожидалось. Другая рука демона, обнажив когти, скользнула под рубашку, огладила и пересчитала в своём прикосновении каждое рёбрышко. Коготь легонько царапал выступающие обтянутые кожей кости, такие же тонкие, как и горящая болью шея. Сиэль смыкал зубы всё сильнее, со всей силой, что была у него, но дьявольская плоть не поддавалась никаким усилиям. Когда рука демона отпустила, он старался вдыхать кислород менее судорожно. Он скатился вниз по стене — книжному шкафу. Холодный пол, твёрдая опора под спиной, последняя, и пляшущие круги перед глазами. Свет погас, но красные глаза перед ним были достаточным источником света. — Вы в отчаянии. Слова были готовы сорваться с губ, но Сиэль не хотел, чтобы всё закончилось как в тот раз. Вопрос не удаётся удержать — повторение сценария было неизбежно при любом исходе. — Почему ты не ешь меня? — он выплюнул это со всей ненавистью, которую копил, и его взгляд должен был пронзать насквозь. И вновь снисхождение на бледном искусственном лице, смешанное с чем-то, напоминающим влюблённость. Обожание. — Как вы сами думаете? — демон наклонил голову вбок и слегка улыбнулся. — Ты жалок. Ты не способен отвечать за свои слова. Перчатка на руке вмиг испепелилась, сгорела чёрным пламенем в пространстве, и огладила его по щеке. Нежно. Ласково. Отвратительно. Лучше бы зверь снова приложил его об стену, чем это. Но больше этого пугал его взгляд — сочувствующий. Но демон не мог быть способен на это. Грустный, сожалеющий, практически ласковый — то, что лежало за гранью. Но теперь понятие грани стёрлось в порошок, рассыпалось осколками- нет никакой грани, ни у чего, и никогда не было. Он видел грусть в глазах демона уже не первый раз, она поселилась в красных дьявольских озёрах со дня официального окончания их контракта. Как же легко бывает читать это лицо. Дыхание всё еще не могло восстановиться, и он чувствовал, как силы уходят из его тела. Оно не может выдерживать того, чему его подвергают. Рано или поздно он умрёт, остаётся лишь надеяться, что это случится как можно скорее. Руки, которые только что терзали его, осторожно подхватывают его, отрывают от земли и заключают в знакомую хватку. Одна рука — под спину, другая под колени. Белые ноги безвольно болтаются, когда демон несёт его обратно в комнату. Каждый его шаг по длинному коридору кажется очень громким, он остаётся в ушах отзвуком. Коридор кажется бесконечным. — Ты так боишься конца?— испытующе, провокационно спрашивает хриплым голосом. Хватка демона на его конечностях тут же усиливается, он сжимает его тело до синяков. Когда он заносит его в комнату и кладёт на кровать, Сиэль притягивает бледное лицо к себе, впиваясь пальцами в точёные скулы. Он заставляет демона смотреть ему прямо в лицо, глаза в глаза. Тот не сопротивляется, наоборот, поддаётся с рвением и интересом, в красном взгляде — жар. А затем, Сиэль произносит каждое слово медленно, практически по слогам. — Закончи всё это. Это не приказ, это просьба, поданная холодным, неживым голосом, совсем не просящей интонацией. Лицо демона снова окрашивается грустью. Такой ярко читаемой, что Сиэль удивляется, как живо на этом лице может играть мимика. Фигура перед ним расплывается в потоках чёрных змей — плывущих в пространстве языков пламени. Человеческий облик ускользает из его силуэта, оставляя узнаваемым только лицо. Сейчас монстр перед ним обнажён — он сгусток энергии, он поток тьмы, расползающейся по комнате и обвивающей запястья Сиэля. В нечёткой тёмной материи перед ним вырисовывается знакомая рука, обнажённая, почти человеческая. Когти остались удлинёнными. Сиэль чувствует, как тьма оплетает его тело, как обвивается вокруг его ног, а подобие человеческой руки гладит его волосы. Каждое прикосновение тьмы было горячим, кипящим. После тёмное нечто снова приобретает тело, изображающее фигуру дворецкого. Но сгустки энергии продолжают отслаиваться от него шипящими змеями. Демон нависает над ним и утыкается куда-то в ключицу, вдыхает запах. Сиэль хватается за шею, рефлекторно стараясь уберечь её от очередной атаки. Монстр истерзал её как мог, он всё время делал это. — Скажите мне, что вы чувствуете? Эта грусть на лице не давала Сиэлю покоя. Он молчал в ответ, потому что любое слово могло спровоцировать кошмар, который не заканчивается. Выйти из кошмара, встретившись с пробуждением, или наоборот, с вечным сном — не представляется возможным. — Не молчите, — требует знакомый до боли голос. Демон разорвал рубашку и прокусил ключицу. Руки Сиэля вцепились в простынь и смяли со всей силой. Напряжение в пальцах от интенсивного сжатия дало иллюзию смягчения боли. А после он принялся целовать его икры, бережно прикасаясь к ним, будто к хрусталю или фарфору. Он огладил худые коленки, нежно развёл их в стороны — несильно, но ощутимо — и принялся целовать бёдра. Он трогал белую мягкость пальцами так призрачно, что касания будто и не было. Его губы были холодными, а лицо ищущим и жаждущим — он отчаянно искал ответного взгляда. — Ну же. Сиэль смотрел в высокий потолок. — Ненависть. — Он посмотрел на чудовище с вызовом, когда сказал это, а после заговорил так тихо, как только мог. — Когда же конец, Себастьян? Это имя резко изменило настрой чудовища, и он вгрызся в обнажённую кожу бёдер зубами. Кровь, которая тут же выступила, была слизана и выпита. Чёрное пламя демонической энергии обвило запястья Сиэля, зажав их над головой и обездвижив. Вьющиеся чёрные змеи обжигали два тонких белых запястья с синими венами. Белая вспышка перед глазами. Хруст. На миг в мире не остаётся ничего, кроме боли. Его запястья сломаны. Так легко, будто внутри них и вправду не кости для демона, а тонкие ветки. Крик почти вырвался из горла, а слёзы почти скатились из глаз, но их остановило выточенное лицо перед ним — оно стало выглядеть ещё более расстроенным. Это было смешно и невозможно, и если бы Сиэль мог бы улыбнуться сейчас — улыбнуться в глаза чудовищу — он бы сделал это. Как абсурдно, как глупо, как нелепо — демона мучают людские чувства. Из-за оглушающей боли он больше не мог чувствовать ничего кроме огня в запястьях, их сжигало изнутри. А после на смену огню пришёл холод губ, которые принялись выцеловывать его руки. Он как будто сожалел о том, что только что сделал, также он делал и после того, как терзал его шею — гладил, целовал, был нежным по-человечески. Огонь, который хочет прикоснуться, но сжигает всё на своём пути. Ведь в этом его суть. Чёрные ленты отступили, на какое-то мгновение исчезли совсем, и Сиэль не чувствовал в себе больше никаких сил. Его сознание балансировало на грани того, чтобы выключиться, а зрение отказывалось различать что-то в тёмном пространстве. Он не мог сказать, какое выражение лица сейчас у монстра, и это напрягало, ведь видеть его мимику было беспощадно необходимо, как необходимо было ощущать хотя бы слабую иллюзию контроля. Заведённые вверх запястья больше не двигались, а взгляд перестал гореть, сменяясь пеленой тумана. Но тело ещё могло чувствовать руки демона везде. На каждом сантиметре кожи ощущались прикосновения, сменяющиеся то теплом, то холодом, то лаской, то напором. Тварь гладила его щеку, обводила пальцем контур губ, а после прикасалась к ним своими, бездыханными. Он будто хотел испробовать живое дыхание, настоящее, дрожащее и сбивающееся. Шею он обошёл стороной. Демон прикоснулся холодом к ушной раковине, и Сиэль вздрогнул, удивляясь, что ещё может это делать. Он нависал над ним и был так близко, что можно почувствовать щекотку чёрных прядей. Тёмные завитки вновь отделились от человеческой формы и обвили его ноги, разводя их. Монстр оторвался от его лица, спустился вниз, и истерзал кожу его ног в своей нечеловеческой страсти, прокусывая нежные бёдра, колени и голени до крови, царапая их увеличившимися когтями, и тут же слизывая кровь. Огонь в его действиях то разрастался, почти выдавливая из плотно сжатых и закусанных губ крик, то утихал, имитируя негу. Теперь демон обвил своей чернотой его плоть, буквально заставляя почувствовать прилив крови против воли. Он обхватил его губами, заставляя ощущать смертельное удовольствие, такое, которому противилось всё его истерзанное естество. Зверь мог легко открыть человеческому разуму вершину экстаза, пик наслаждения, провоцируя примитивные рефлексы вторить его дьявольским рукам. Если бы Сиэль мог, то сейчас бы вцепился в простыни до побеления костяшек, но руки лежали над головой бесполезными отростками. Наслаждение растекалось по организму как нечто инородное, совершенно неуместное сейчас. Но кольцо губ на его плоти сделалось горячим, а язык искусно обволакивал и выводил круги. Когда очередная белая вспышка — на этот раз вынужденного наслаждения — заслонила всё перед глазами, зверь выпил его семя до последней капли. Слёзы от унижения ненависти и боли беспощадно скатились вниз, а он даже не мог их утереть. Он забыл какого это — плакать, и демон тут же заметил это исключительное зрелище, оторвался от его плоти и взглянул в блестящие глаза. Он прикоснулся к солёной дорожке рукой. Голосу ещё удавалось принять осязаемую форму, поэтому Сиэль тихо сказал: — Давай же, решись. Сиэль знает, он знает что его останавливает, но ему нужно подтверждение. Он должен убедиться в этом, услышать, осознать и посмеяться над ловушкой, в которую сам же попал. Ответом ему стал взгляд демона, полный обожания, которое задержалось в глазах ненадолго. И снова эта смертельная грусть. — Что с твоим лицом? — Вас что-то смущает в моём лице? — сейчас монстр выглядел таким искренне удивлённым, что это казалось нереальным. Будто всё, что до этого было сделано — иллюзия, наваждение, ночной кошмар. Он склонил голову набок, словно кошка. — Тебе грустно? — он спросил это почти робко, слабым голосом. Сиэль не был уверен, в том, что говорит, но когда он увидел реакцию зверя — понял, что попал в цель. Демон резко отстранился от него, оторвался от его тела, и посмотрел на него таким сложным взглядом, что прочитать его было невозможно. Он возвышался над прибитым к белым простыням силуэтом чёрной, окружённой тьмой статуей. Всё до безумия очевидно, и от этого ещё смешнее. Он втайне упивался интересом чудовища к себе — а сейчас понял, что значит в нём захлебнуться. Настоящим интересом, не притворным. — Что тебя так расстроило? Высокая фигура отстраняется от него ещё дальше. Демон поправляет свой костюм и надевает перчатки. Но на лице нечто необыкновенное — усмешка, смешанная с болью. Молчание перед ответом длится неестественно долго. — Ответь мне. — Всё просто. Вы — смертны. А ты нет, и ты не можешь меня отпустить Сиэль улыбается, искренне и широко.