Smultronställe/Земляничная поляна

Момент, в который он осознал, что готов ради нее на все, настиг его посреди Сейнсберис¹, где он наблюдал, как она гадает, какие баклажаны взять, чтобы приготовить Бабагануш² в ближайшую субботу. Это был прозаичный, абсолютно ничем не примечательный фрагмент дня, но эта мысль поразила его столь внезапно и с такой яркостью, что он не мог думать ни о чем ином до конца вечера. Северус давно примирился с тем фактом, что Гермиона привлекала его как женщина. Ее же саму безотчетно влекло к нему. Но прошло пять лет, три месяца и тринадцать дней с тех пор, как они впервые сошлись после войны, прежде чем он честно признался себе в этой безнадежной влюблённости. Это открытие усложнило все еще больше. Испытывать чувства к близкой подруге и по совместительству коллеге — ситуация непростая, особенно когда нет ни малейшего шанса на взаимность. Из разговоров между ними он знает, что время от времени она пытается познакомиться с кем-нибудь. Однако же ни один из мужчин, с которыми у нее случались свидания, не смог добиться второй встречи. Северус ценил ее высокие стандарты, такие, что немногие могли мечтать завоевать ее расположение. Но что если ее устремления настолько недосягаемы, что едва ли он сам когда-нибудь заслужит ее внимание? — Земля вызывает Северуса, прием! Голос Гермионы вырывает из мыслей, заставляя отвлечься от бумаг и поднять взгляд. — Что ты говорила? — он поражен, насколько глубоко ушел в собственные размышления. — Я спросила, будешь ли ты заниматься чем-то важным на предстоящих выходных? — повторяет она, слегка подергивая уголком губ. Он мотает головой. Все его выходные в общем-то безынтересны, в частности те, которые не отмечены планами увидеться с ней. — Ничем особенным, — хмуро отвечает он. Брови ее поднимаются в удивлении, затем выражение ее лица приобретает оттенок застенчивости, и она тихо произносит: — Если у тебя нет никаких серьезных дел, возможно, ты мог бы пойти со мной в магазин и помочь выбрать новый диван? Он отвечает без промедления: — Я схожу с тобой. По крайней мере, теперь есть, чем скрасить день, а не томиться в одиночестве в тишине пустого дома. Шанс быть рядом, незаметно наслаждаясь запахом ее волос, пахнущих земляникой. Знание точного аромата ее шампуня нагоняет чувство жалости к самому себе. Неужели он так сильно тяготится разлуками с ней? Улыбка, которой она наградила его после согласия на свою нелепую просьбу, застыла на ее губах, и она тянется вперед, чтобы пожать его руку в знак благодарности. Даже после того, как она отнимает ее, кожа все еще горит ее прикосновением. — Теперь мы можем обсудить замечания по поводу наших зелий? — спрашивает она, и он отвечает согласным кивком, мысленно признательный за ее непредумышленный отвод темы. Они встают, надевают защитную верхнюю одежду и удаляются в лабораторию в соседней комнате. *** — Что думаешь? Он смеряет хмурым взглядом насыщенно-желтый диван перед собой и пытается придумать как сказать мягче, что он абсурдно безвкусен. — Весьма… яркий. Гермиона закатывает глаза. — Давай серьёзно, тебе этот не нравится, да? Он громко вздыхает. — Не мой фаворит. Так что нет. В задумчивости она покусывает нижнюю губу, пока они безуспешно блуждают глазами по мебельному отделу. Наконец она оставляет искусанную губу в покое и удрученно вздыхает. — Никак не могу решить. Выбери за меня. — Он будет стоять в твоем доме. — угрюмо напоминает он. — Ну пожалуйста! Он не может поверить, что она говорит серьезно, но ее умоляющий тон и выражение лица сводят с ума, каждый раз заставляющие соглашаться на ряд ее нелепых просьб. Он деловито скрещивает руки на груди, нахмуривается и скептически оглядывает выставленную на продажу мебель. Все диваны разных моделей, что только усложняет выбор. Наконец, один привлекает его внимание, выделяясь в море тускло-серых тонов и отвратительных цветочных узоров. Темно-коричневая кожа в сочетании с ножками из темного дуба и резными подлокотниками придает изделию винтажный лоск. Он легко может представить его в ее гостиной, окруженным книжными полками. Поверх наброшен плед, он сидит рядом, ее голова лежит на его коленях, пока он читает ей… «Хватит» — одергивает он себя, возвращаясь в реальность. — Вот этот, — указывает он на понравившийся, ощущение такое, будто вся грудь налилась свинцом, а в горле так пересохло, что слова выходят не больше чем хрипом. — Мех Живоглота вероятнее всего не пристанет к обивке. Впрочем ты всегда можешь наложить заклинание, чтобы спасти диван от его когтей в случае чего. Яркая улыбка появляется на ее лице при упоминании этого рыжего чудовища. Цирцея, ее улыбка так красива. — Чудесно, — объявляет она и, взволнованная, уносится в поисках продавца, которого можно озадачить вопросом покупки. Еще мгновение Северус наблюдает за ее оживленной беседой с консультантом в конце отдела. Разум невольно рождает то же видение, что и ранее: грезу, которая не оставляет его после многих лет влюбленности в маленькую волшебницу, которая в настоящий момент тащит за собой раздраженного консультанта, чтобы показать, какой диван она намерена приобрести. Ухмылка против воли кривит его губы: невольный прилив гордости от того, как очаровательно насупливается ее лицо, когда сотрудник сообщает о неизбежной задержке доставки на пару дней. Все-таки она переняла эту привычку от него. После оформления заказа она ведет его в свой любимый ресторан «Чиппи», а затем они оказываются за столом для пикника в парке. Жареная картошка, щедро политая маслом и посыпанная солью, как он любит, закуска из зеленого горошка и два больших куска рыбы в кляре. Вероятно, позже его желудок не оценит подобный перекус, но это стоит того — видеть ее улыбку и счастливое довольство на лице, пока она жует с завидным аппетитом. — Спасибо, что составил мне компанию сегодня, — говорит она, с удовольствием проглотив последний кусочек картошки. — Не за что, — бормочет он. Гермиона смотрит на раскинувшийся зеленый парк и удовлетворенно вздыхает. — Мы должны делать это чаще, выбираться куда-нибудь. — Когда пожелаешь, — просто отвечает он, прежде чем снова проклясть себя за то, что рискует выставить себя влюбленным дураком. — Стоит сходить на Брайтонский пирс в следующий раз, — предлагает она, и глаза ее загораются предвкушением новой прогулки. — В детстве мои родители часто возили меня туда на каникулах. Пожалуй, это одно из моих самых теплых воспоминаний из детства. — Значит в следующий раз, — соглашается Северус, мысленно радуясь возможности разделить с ней еще один день. *** Пятница, возможно, его наименее любимый день недели из-за обязательных рабочих встреч. После того, как он проволочился из нескольких залов заседаний в другие на протяжении нескольких часов, рассеянно слушая о ключевых показателях эффективности, целях, маркетинговой тактике и финансовых бюджетах, его наконец отпускают обратно к делам. Иногда приходится выступать с докладом, и обычно Гермиона посещает все собрания с ним, помогая, но на этот раз кто-то должен быть остаться с зельем, поэтому он вызвался сам, избавив ее от этой редкостной скуки. Быстро возвратившись в их общий кабинет и лабораторию, Северус удивляется непривычной тишине, что сразу же поселяет разжигает волнение. Вскоре он замечает опрокинутый котел и разлитое зелье на полу, брызги на стенах и шкафах. По мере осмотра комнаты, паника охватывает его все больше, потому что Гермионы нигде нет рядом. Он тихо выругивается, достаёт палочку, чтобы избавиться от беспорядка, и практически бежит в соседний кабинет экспериментальных чар с сердцем, лихорадочно колотящимся где-то под ребрами. Он вихрем врывается внутрь. За одним из столов сидит пожилая волшебница и глядит на него по-совиному. — Что произошло в лаборатории? — требовательно вопрошает он. — Не знаете? — спрашивает женщина, медленно моргая. — Я думала, вас известили. Ее отвезли в больницу Святого Мунго почти час назад. Не могу сказать, что именно там случилось. Его ноздри слегка раздуваются от гнева, но он быстро кивает в знак благодарности, после чего покидает кабинет широкими шагами. Нецеленаправленная ярость волнами исходит от него, пока он несется по коридорам, не замечая испуганных лиц и равнодушно проходя мимо людей в холле. Никто даже не осмеливается взглянуть или заговорить в его присутствии, и вскоре он оказывается в атриуме Министерства, направляясь к ближайшему камину, чтобы перенестись в больницу. Выйдя из приемного покоя, он сразу же направляется к стойке регистрации, чтобы узнать, где может быть Гермиона. — Она на этом же этаже, прямо сейчас с врачом. Вы можете подождать, — предлагает секретарь в приемной. — Невозможно, я должен увидеть ее немедленно, — рычит он на перепуганную женщину. — Мастер Снейп, только родственники могут… — Я знаком с компонентами, с которыми она работала, лучше, чем любой из здешних проклятых врачей, — перебивает он. — Скажите, где она. Сейчас же! — Подождите немного, — лепечет запаниковавшая работница, а затем исчезает за дверью приемного покоя, ведущей в палату. Молчаливый гнев бушует в нем, постепенно уступая место тревоге, которая нарастает с каждой секундой. Через несколько минут она возвращается и затем проводит его через двери по длинному, тускло освещенному коридору. Комната, в которой они оказываются, неприятно яркая из-за резких флуоресцентных ламп. На кровати с закрытыми глазами и забинтованной рукой и грудью лежит Гермиона. — Спасибо, — бросает он, женщина молча кивает и уходит, прикрывая за собой дверь. Глаза Гермионы открываются, когда он пододвигает стул, чтобы сесть у ее кровати. — Привет, — тихо произносит она. Он с облегчением вздыхает. Она выглядит достаточно хорошо, несмотря вероятную слабость. — Гермиона, что произошло? Она опускает глаза, словно от стыда. — Я была… я взяла не тот флакон с ингредиентами и добавила кровь саламандры вместо яда лобалуга. Реакция была внезапной и бурной, и я не успела применить сдерживающее заклинание. Острая боль в груди, вызванная страхом, ослабевает. Могло быть намного хуже. Воздействие этого ингредиента на другие составляющие зелья, хотя и опасное, по крайней мере, не нанесло большого ущерба. — С тобой все в порядке? — спрашивает он серьезно, с тревогой заглядывая ей в глаза. Все, что его сейчас волнует, ее здоровье — к черту зелье. — Со мной все хорошо, — отвечает она. — Врач хочет, чтобы я осталась в больнице до завтра для наблюдения. Но я должна вернуться к работе в понедельник. — Ты останешься дома и отдохнешь, пока полностью не поправишься, — настаивает он. — Не говори глупостей. Это всего лишь небольшие ожоги, — улыбается она. — Не важно. Тебе все равно следует взять неделю и провести ее дома. Я прекрасно справлюсь один. — Мне так жаль, Северус. — ее улыбка исчезает. — Вся эта работа испорчена по моей вине, если бы я не была такой растяпой и вовремя… Он хмурится и поднимает руку, прерывая ее. — Не надо, — твердо говорит он. — Не нужно извинений. Это всего лишь зелье. Гораздо важнее, чтобы ты была здорова — мне было бы гораздо труднее заменить тебя, чем несколько жалких ингредиентов. Его ответ вызывает у нее усмешку. — Спасибо. Осознание того, что с ней все будет в порядке, наконец позволяет сбросить напряжение. *** К середине следующей недели он ощущает себя по-настоящему потерянным, слишком тяжело переживая ее отсутствие. Основа зелья восстановлена, и теперь оно оставлено вариться на медленном огне под несколькими мощными чарами, которых хватит минимум еще на семь дней. К полудню он убеждается, что работа совсем не идет и больше этот трудовой день ничего не принесёт, поэтому собирает вещи и, надежно заперев кабинет, покидает лабораторию. Нужно навестить Гермиону. Прошло два дня с их последнего разговора. Он приходит к ее дому и стучит в дверь. Несколько раз она просила, чтобы он трансгрессировал, но он по-прежнему настаивал на том, чтобы входить обычным способом, потому что это кажется более правильным. Дверь открывается, и на пороге появляется она: под глазами темные круги, волосы заплетены в неопрятную косу, взгляд неподдельно удивленный. — Северус, — она широко распахивает дверь, пропуская в дом. — Зачем ты пришел? — Спроведать тебя, — отвечает он, проходя в гостиную. Он останавливается как вкопанный, замечая стоящий перед весело потрескивающим камином кожаный диван, который выбрал для нее почти месяц назад. — Доставили раньше? — Привезли вчера. Другой клиент, который заказал тот же самый, отменил заказ, но он уже был изготовлен, поэтому они предложили забрать мне. Он фыркает, когда замечает Живоглота, свернувшегося клубком и спящего на дальнем конце дивана. — Кажется, он чувствует себя здесь как дома. Она смеется. — Он его просто облюбовал. Ты сделал прекрасный выбор. Приятное тепло наполняет его грудь. — Как самочувствие? — он пытается перевести тему, ощущая невольно подступившую к щекам краску. Она обхватывает свою маленькую фигурку обеими руками. — Хорошо. Только торчать дома одной невыносимо. Плюс к этому — разочарована собой из-за своей позорной криворукости. — Ты не первая, кто испортил зелье, и не последняя, — серьезно заверяет он. — В свое время я перепортил не одно зелье. — В это действительно трудно поверить. Он ничего не говорит в ответ, слишком хорошо зная, что порой ее упрямство делает ее глухой ко всякой логике. Но однако же чувствует, что она благодарна ему за эти слова, и не может сдержать легкой улыбки. — Иди переоденься, — просит он. Хотя она по-прежнему очень привлекательна, даже в своей домашней безразмерной футболке, он думает, что она едва ли хотела бы пойти в ней. — Зачем? — не понимает она. — Ты же не собираешься идти в этом на улицу? Сначала ему кажется, что она собирается возразить, но уже через секунду Гермиона обрадованно улыбается, а затем молнией исчезает наверху, не обронив ни словечка. Дабы скрасить ожидание Северус усаживается на диван рядом с ее сварливым клубком шерсти. Как ни странно Живоглот позволяет почесать себя за ушком. Избалованный чертов кот, думает Северус, хотя в уголках его рта появляется слабая улыбка. Когда Гермиона возвращается, при взгляде на нее у него едва не прерывается дыхание. Он редко видит ее в чем-то, кроме их рабочих халатов или повседневной одежды, и это платье и кардиган, которые она выбрала, восхитительно женственны и милы, волосы же полураспущены и волнами ниспадают на спину. От него не укрывается и ее заметная взолнованность. Немного неловко он поднимается на ноги. — Готова идти? Она несколько смущённо кивает. — Куда мы пойдем? Северус не отвечает, просто протягивает руку ладнью вверх. Она подходит к нему так, как будто это самая естественная вещь в мире, его руки скользят вокруг ее талии, и все его тело горит, когда он крепко обнимает ее, надежно прижимая к себе, прежде чем они трансгрессируют вместе. Когда они снова появляются в роще деревьев, спотыкаясь, выходят на близлежащую пешеходную дорожку, и Гермиона издает взволнованный визг. — Ты вспомнил, — восклицает она, радостно глядя на него снизу вверх. — Я не так уж много забываю, — усмехается он. Они вместе идут ко входу на Брайтонский пирс и сразу же погружаются в атмосферу ярмарочной площади. Она водит его по всем своим любимым играм и розыгрышам. За победу в одном из них она получает маленькую плюшевую касатку и дарит ему с поистине очаровательным детским восторгом. — Для тебя, — вручает она с улыбкой. Он молча засовывает ее под мышку, смиряясь с участью повсюду носить с собой, но намеревается тайком оставить в ее доме по возвращению. Они пробуют угощения, к которым, как он с удивлением обнаруживает, не испытывает отвращения. Он уверенно побеждает ее в партии в аэрохоккей, после которой они прогуливаются по набережной. Солнце начинает садиться. Розовые, фиолетовые и оранжевые оттенки создают невероятный свет, в нем Гермиона выглядит еще красивее. Они стоят и смотрят, как убывает прилив, слушая звуки океана и наслаждаясь соленым воздухом и вечерним бризом. На мгновение кажется, что время замедлилось и остановилось, и он пытается не обращать внимания на странное теснение в груди. — Спасибо тебе, — говорит она, поворачиваясь к нему. — Я даже не предполагала, насколько мне это было нужно. — Не за что, — роняет он. Ветер развивает ее волосы, позволяя уловить аромат сладкой клубники и чего-то еще, присущего лишь ей. — Северус? — Да? Она делает шаг к нему. — Могу я спросить тебя об одном? — Спрашивай. — Что заставило тебя решить привести меня сюда? — Ты сказала, что это было твоим любимым местом, твоим самым теплым воспоминанием. Гермиона улыбается и придвигается почти вплотную. — И все-таки почему? Кровь оглушительно стучит в ушах, он не силах оторвать от нее глаз. — Ты выглядела несчастной, но когда я привел тебя сюда, стала улыбаться. Гермиона приподнимается на цыпочки, сокращает расстояние между ними, и, положив ладони на его грудь, прижимается губами к его губам. Ошеломленный, он не в силах даже пошевелиться. Проходит еще несколько секунд, прежде чем первоначальное потрясение проходит, позволяя прикрыть глаза и ответить, несмело смять тонкими губами ее. Это не безумный страстный поцелуй, но он теплый и сладкий, и превосходит все представления о том, каково это — целовать Гермиону. Спустя еще несколько прекрасных мгновений они расстаются, и она смотрит на него с любовью, в который раз изумляя. — Что… — начинает он, но ее пальцы на его губах заставляют замолчать. — Я ожидала, что ты будешь удивлен, — говорит она, и он осторожно отстраняет ее руку. — Это мягко сказано. — За последний год я сходила на семь свиданий, потому что Джинни настаивала, что мне нужно попытать счастья и уже найти кого-нибудь. В конце концов я сдалась, ведь она бывает столь же напористой, как Молли. Но каждый раз все заканчивалось одинаково — они были галантными, неизменно вежливыми и обаятельными, но ни один из них не был тобой. Ее признание звучит музыкой в ушах. Чувства захлестывают целиком, страхи испаряются, сменяясь счастливым неверием, что эта милая, умная, замечательная волшебница любит его. Слова застревают в горле, поэтому Северус решает выразить их иным способом: наклоняется и целует. Плюшевая касатка падает на дощатый настил, когда он запускает пальцы ей в волосы. Гермиона тянется рукой, поглаживает холодными пальцами его затылок. Проходит некоторое время, прежде чем они отстраняются. Северус все еще не находит слов, чтобы передать то, что испытывает. Он берет плюшевого зверька, а она его за руку, чтобы продолжить прогулку. Солнце опускается за горизонт, а в его груди поселяется незнакомое до того ощущение: счастье взаимного чувства.