Наблюдать конец света

      Не помню, когда всё это началось, но знаю точно, что уже никогда не закончится. Или же я просто не хочу конца? Я был абсолютно потерян. «Меня» как такового будто бы и не существовало. В моём теле зияла тяжёлая пустота, медленно поглащавшая мысли и чувства. Вот я просыпаюсь в метро. Не помню ни дороги, ни станции, даже не уверен, что сел на нужную ветку. Смотрю на указатель — вижу всё предельно хорошо, но ничего не понимаю. Это как смотреть на неизвестную для тебя формулу по высшей математике — вот линии: где-то вертикальные, где-то горизонтальные, какие-то из них округлены. Но вы всё ещё не понимаете, что эта формула значит. И вдруг мужчина кладёт мне руку на плечо, говоря, что это уже конечная. Я иду за людьми к выходу. Снаружи незнакомый район, и в моей липкой чернеющей субстанции вяло ползёт мысль, что стоило бы поехать домой. Но домой — это куда? Так и жил я в беспамятстве, без земли под ногами. Жить было легко, я не знал тревог, да и вообще ничего не знал. Но это было невыносимо. Невыносимая лёгкость. Пока я не обрёл рассудок, я думал, что мне всё ещё девятнадцать. На деле оказалось, что мне уже исполнилось двадцать шесть. А рассудок я обрёл благодаря ему. Фёдор Достоевский. Внешне холодный, но глубоко понимающий любого. Он говорил, что людей можно заставить верить во что угодно, однако сам был глубоко религиозен. Твёрдость его убеждений порой доходила до абсурда и невменяемости, размывавшей зрачки. Но Фёдор не становился от этого хуже. По крайней мере, для меня. Я вновь бродил по улице, не зная, куда себя деть, как вдруг из-за угла вышел бледный юноша и спросил: «Молодой человек, вы не потерялись?» Несколько секунд стоял я в оцепенении — со мной никогда не разговаривали прохожие. Ответил кроткое: «Да». Так я и познакомился со своим дорогим другом. Он привёл меня в небольшую квартиру, налил чаю, а после спросил моё имя. Тогда я впервые задумался, как меня зовут. Несомненно, имя у меня было, да только вот я слышал его столь редко и сам же его почти не говорил, что оно попросту забылось. Фёдор отвёл меня к зеркалу в полный рост и, смотря мне в глаза через отражение, спросил: «Как насчёт имени Николай? Вам бы подошло». Мой взгляд упал на уставшее светлое лицо напротив, на котором расположились два золотистых глаза с шрамом на одном из них. Обрамлённое пепельными, почти белыми прядями волос, моё лицо казалось мне незнакомым, но ему и правда чертовски подходило имя Николай. Нет, даже не так. Скорее мне подходило это имя, ведь тогда я очнулся от забвения, преследовавшее меня последние годы, начал существовать. И мы стали сожительствовать. В гостиной, где я и поселился, был большой книжный шкаф, и мой друг сказал, что я могу брать оттуда любые книги. В одном из произведений я увидел фразу: Свобода — рабство. Подошёл с вопросом к Фёдору. Тот сказал мне: «Подумай». Но как же тут думать? Одному слову прививают значение его антонима. Тогда-то он мне и объяснил: «То, что ты мне прочёл — мысль. Порою она звучит абсурдно, чтобы донести тебе идею. Если нам достаточно просто сказать, что за окном пошёл дождь, то для мысли иногда нужна образность выражений, с помощью которой за одной фразой может крыться целая идеология…» Образность выражений… Я читал дальше и нашёл ответ на свой вопрос. Дело оказалось в контексте. Мне пришло понимание относительности, мир перестал быть чёрно-белым, в нём впервые для меня появился серый. Не было больше первородного добра или зла, были моральные нормы, причём везде разные. Столкнулся я даже с тем, что одни и те же понятия каждый может трактовать по-своему. В некоторой книге, что однажды попалась мне в руки, один человек жил в правде благодаря трепетному отношению к частному, дабы оно не теряло своей искренности под взглядом зрителя, а второй видел жизнь в правде полным отказом от «общественного» и «частного». И оба звучали одинаково убедительно. Сам я начал замечать, что перестал быть столь откровенным с Фёдором, как это было раньше. Некоторые свои доводы я не озвучивал, и были даже те, что не хотелось проговаривать и в глухой темноте своей черепной коробки. Чем сильнее прояснялись мои мысли, чем прозрачнее и чётче становилось все вокруг, тем больше у меня появлялось невысказанных слов, ведь мне уже было что сказать. В пустой туше, какой раньше являлось моё тело, скрывать было нечего, как и показать. Теперь же будто вся моя плоть пропиталась рассуждениями, вопросами, трактовками, мнениями, чувствами. Я уже не был просто биологической единицей, я чувствовал себя собой. Не всех книжных персонажей мог с собой ассоциировать, а если и ассоциировал, то всё ещё оставался Николаем, а не условным Элджерноном, пусть и ощущал себя лабораторной мышью в руках Достоевского. Однако ощущение это не вызывало во мне бунта. Пусть мои слова сейчас и будут богохульством, но скажу честно — чувства я испытывал к нему те же, что и верующие к своему Спасителю. А ведь Фёдор действительно меня спас. Даже скорее создал. Взял пустую плоть и дал ей себя наполнить. Никогда Достоевский не давал мне ответов на вопросы, я приходил к ним сам, но всё равно на это косвенно влиял мой милый друг. В какой-то момент я понял, что уже не могу без Фёдора. И дело даже не в жилье или еде. Я словно изнутри отравлялся тоской, что густой чернью двигалась по моим венам, когда его не оказывалось рядом. В дурном расположении духа он мог холодно отказать мне в разговоре, и это глубоко меня ранило, непонятно почему. Пластинки с Чайковским или Шостаковичем не вызывали столько эмоций, как игра Достоевского на виолончели. И его голос казался в разы красивей любого концерта или романса… Однажды я попросил у Фёдора тетрадь и ручку, объяснив это тем, что мои размышления разрывают голову изнутри, не находя себе свободного места. Мой друг любезно исполнил просьбу, но я слукавил. Не только рассуждения появлялись в моей тетради. Я пристрастился к поэзии, и она вдохновила меня на написание своих стихов. Думаю, вам не составит труда догадаться, о ком они были. И я начал ощущать себя словно в клетке. На меня начала давить мораль, ведь теперь у меня была воля к действию, и далеко не всегда его можно было назвать приемлемым. Обнаружившаяся у меня способность (создание портала с помощью верхней одежды наподобие плаща или пальто) только подогрела во мне желание к преступлению. И я знал, какое именно преступление хочу совершить, но не решался признаться в этом даже самому себе. Но только какое-то время. Я ощутил несправедливость, бессмысленность, тяжесть. Захотелось свободы от всего этого. Однажды я сказал Фёдору, что хочу наблюдать конец света. Когда ничего уже не важно, не во что верить, всё разрушается, а молчаливый наблюдатель лишь свысока смотрит на смерть морали. Молчаливый наблюдатель, что свободен. И в тот день я впервые узнал о «Смерти Небожителей», куда впоследствии и попал. Достоевский сказал мне, что там я могу добиться свободы, которой так жажду. Меня посвятили в план. Я выдумал себе фамилию Гоголь, обзавёлся новой одеждой, нашёл себе маску. Маска дурака и шута — полная моя противоположность. Очень уж мне хотелось проверить то суждение из книги, что жить в правде можно только напрочь сокрыв всё частное. Да, глупо. Но я же дурак, клоун, сами знаете. Будучи участником преступной организации я смог себе позволить совершать зверства, однако совесть никуда не делась. И всё из-за одной мелочи — мораль, вшитая в меня слишком глубоко. Мораль, которой не существует вне общества, которая умрёт в момент конца света, потому что её некому будет нести. Останется лишь свободный наблюдатель, его никто не осудит. Я подошёл к Фёдору, обнял со спины и начал целовать его белые щёки. Кротко коснулся своим поцелуем до чужих тонких губ. В ответ на это Достоевский лишь сказал мне: «Это мило, но ты же знаешь, отношения — не для таких, как мы». Тогда я впервые признался себе и другу, что хочу убить его. Чтобы избавиться от привязанности, от сочувствия, от совести. Убить самое близкое сердцу существо. Он выслушал меня и сказал: «Превосходно…» Фёдор всё понял. Узрел саму суть. Понял мою идею, понял меня. Я лишь сильнее его от этого полюбил и настойчиво зацеловал от прилива чувств. Когда план завершится, я сделаю всё, чтобы именно я убил своего милого друга. Я сам должен уничтожить то, чем так сильно дорожу. И ничего не останется у меня за душой. Только чувство вины, что умрёт, когда я буду стоять тёплым летним вечером и любоваться последним днём этого мира.