Правильное

Когда ты загнан и забит Людьми, заботой, иль тоскою; Когда под гробовой доскою Всё, что тебя пленяло, спит; <...> Тогда – остановись на миг Послушать тишину ночную. Александр Блок - Возмездие

1. Впервые Сайно видит смерть еще в детстве – тогда его деревню разрушает стихия, одна из самых смертоносных бурь за многие века. Сайно видит родителей и носилки, и вокруг него много таких же, как и он – детей, теперь называющимися сиротами. Сайно смотрит на маленькое переломанное тело сестры, пока чья-то морщинистая сухая рука настойчиво не закрывает ему глаза и тянет за плечо, отводя в сторону. Перед ним мельтешат люди с повязками на руках – медики, как он понимает позже. Смуглая женщина ощупывает его предплечье и запястье, и кости пронзает жгучей болью. Сайно поднимает глаза, встречаясь взглядом с лекарем, и она грустно кивает мужчине рядом: – Он держался так сильно, что сломал лучевую кость. И тогда к Сайно возвращается все: он чувствует, как сильно ломит позвоночник, как мышцы устало ноют, как нос и глаза щиплет от забившегося песка. Несколько дней он проводит в лазарете, на его руку накладывают гипс и повязку, ему неудобно спать и есть. Ночами он слышит, как стонут люди на койках рядом, и он знает, что числится в списке тех, кому досталось меньше всего. Ночи кажутся ему бесконечными и по другой причине – закрывая глаза, он видит не привычную темноту, а образы родителей и сестры. Он помнит все, до деталей. Как вывернута была крошечная ножка сестры, как у отца неестественно откинулась голова. Он хочет забыть. Но вскакивает с криком с кровати после кошмара, бьется ступнями о железный каркас кровати. Добрая сиделка рядом поет ему пустынные колыбельные, пока он не засыпает, а Сайно представляет руки матери, теплые и немного шероховатые от тяжелой работы на улице. На похоронах Сайно стоит среди тех немногих, кому посчастливилось выжить. Жаркое солнце печет в макушки, и вой песков смешивается с рыданиями людей. Сайно не поднимает головы и давит слезы, заставляя себя неподвижно стоять, сжимая пальцы в кулаки. Он приходит на могилу каждый день, проводит несколько часов в тишине, слушая лишь тихое шуршание жуков рядом и ветер. Его тело крепнет день ото дня, волосы отрастают сильнее, так, как маме нравилось. Кожа на ступнях покрывается мозолями, а грудь и живот усыпают порезы. Наставник рассказывает ему о методах медитации, а Сайно думает, что лучшая медитация для него – побыть несколько часов там, рядом с надгробным камнем, изредка проводя пальцами по вырезанным на нем буквам. Сайно переступает порог Академии, облаченный в форму и с тяжелыми книгами. Его лицо загрубело, как и душа, но он все еще не может отделаться от неприятного ощущения где-то глубоко внутри, когда видит, как чужие родители поздравляют детей с их первым днем обучения. Сайно не завидует. Он думает, что папа был бы горд, и мама не сдержала бы слез. Но их здесь нет. И Сайно уверенным шагом проходит в аудиторию, на первую парту – туда, где его родители хотели бы, чтобы он сидел. Дни в Академии не тянутся. Они летят, струятся сквозь пальцы, и Сайно забывает, сколько времени прошло и сколько осталось. Книги, чертежи и проекты, невыносимо долгие тренировки с наставником во время летних каникул. Сайно чувствует себя живым, когда держит в руках копье, когда пронзает чучело насквозь, когда его ступни едва касаются песка в бою. Наставник улыбается ему, хлопает по плечу. И у Сайно появляется надежда на то, что когда-нибудь он сможет все оставить позади. Могила его родителей и сестры выглядит иначе по прошествии стольких лет, и Сайно нежно ведет кончиками пальцев по краю надгробной плиты. Но так же, как и всегда, садится напротив и складывает ладони на колени. Копье лежит прямо перед ним, металлическое острие нагревается на солнце, Сайно смотрит, как песчинки мягко скатываются по отшлифованной поверхности. Он снова думает о руках матери, о веселой улыбке отца. О маленьких пальчиках сестры, которые он сжимал за завтраком, показывая, как правильно держать ложку. Сайно встает и отряхивается, оглядывается. И в тот же день в Академии принимает приказ о назначении на должность генерала. 2. Его имя – Тигнари. Сайно присматривается к нему постепенно, не привлекая внимания. Длинные уши видно с любого конца коридора, а рядом вьется с десяток студентов разных возрастов и специальностей. Обычно у Сайно не так-то много информации о подозреваемых, но в этот раз все по-другому – почему-то Сайно не удивляется. В Академии Тигнари не знает разве что заядлый прогульщик и последний двоечник. Единственный валука шуна и лучший ученик Амурты. К нему на внеклассные занятия нужно записываться за несколько недель, и лучшего специалиста по ядовитым растениям не найти во всем Сумеру. Это Сайно узнает из аудиторных шепотков, сплетен в столовой и негромких бесед в библиотеке. – Чем обязан вниманию генерала махаматры? Так начинается их знакомство. Расследование заканчивается подробным письменным отчетом на гербовой бумаге, но ушастый знакомый никуда не исчезает. Тигнари делится с Сайно проектами и исследованиями, приглашает на чашку чая в кафе – Сайно относится настороженно, но ничуть не отпугивает этим нового друга. Они проводят множество часов за фолиантами, вынесенными под покровом ночи из архива матр. Сайно не знает, почему нарушает правила Академии, вызубренные им же назубок. Глаза Тигнари загораются, когда пальцы касаются ветхих пожелтевших страниц, пыльных рисунков древних растений. Он любовно переворачивает каждую из них, водит руками по обложке, и у Сайно внутри растекается теплое, светлое чувство. Он успешно давит это в себе, поскольку генералу не положено. И еще потому, что все хорошее он похоронил в далеком детстве, вместе с родными, давно лежащими в прогретом грунте пустыни. Сайно помогает Тигнари с диссертацией, приносит ему в кульке за пазухой пустынные цветы. Их не так много, как в Сумеру, но Сайно думает, что этим они и привлекательны – любые другие не смогли бы выжить в таком суровом климате. Он сажает их вместе с Тигнари в подготовленные грядки в Пардис Дхяй, их руки сталкиваются, испачканные в грязи, и Сайно на секунду дергается, ловя глазами легкую улыбку Тигнари. Тигнари защищает диссертацию с ошеломительным успехом, уезжая из Академии до того, как скандал среди ученых его настигнет. Наставник Тигнари просит его еще раз подумать о том, чтобы остаться в рядах профессоров, но Тигнари мягко качает головой и благодарит за предоставленные ему шансы. Сайно действительно считает это ошибкой, пока не навещает друга в Гандхарве, где Тигнари, окруженный вековыми кронами и живностью, чувствуется и выглядит так органично, что Сайно больше не может возражать. Он возвращается в Гандхарву каждый раз после поимки очередного преступника, иногда с ранениями, иногда уже после доклада матрам в Академии. Тигнари принимает его всегда тепло и без лишних слов, обнимает крепко, задевая ушами шлем и лицо. Сайно не знает, как назвать то, что он чувствует, но прекращать он не хочет. Он хочет как можно дольше быть в объятиях, вдыхать запах цветов и масел и оставаться на ночь. И Тигнари ему это позволяет, не задавая вопросов. 3. В том, как ребенок на его руках беззвучно плачет, нет ничего правильного. Сайно несет ее на руках остаток пути, внутренне умоляя себя держаться. Коллеи – так ее зовут – не может поднять и руки сейчас, только прижимает тоненькие запястья к груди, не смея открыть заплаканных глаз. Сайно не спал и четырех часов за эти дни, охраняя сон малышки, измученной дорогой и болезнью, и поэтому, когда его рука касается знакомой двери, он чувствует мимолетное облегчение. Тигнари молчит, принимая ребёнка, укладывает ее в постель заботливо, укрывает тонким одеялом и что-то шепчет на ухо. Сайно чувствует себя лишним, грязным, измученным. Он выходит на крыльцо, давя в груди комок, перекрывающий легкие. Ощущений так много, что он падает на колени, и его рвет желчью. Он лежит на траве еще какое-то время, переживая последние позывы, затем долго пьет прохладную воду из колодца, умывается, очищая кожу от дорожной пыли. Его мысли – беспорядок. Сайно видит, как свет в окне гаснет, и через секунду на крыльце появляется Тигнари, накидывающий на плечи куртку. Сайно не хочет смотреть ему в глаза, как и не хочет ничего объяснять. Сайно знает – он не хочет больше видеть покалеченных судьбой детей, он не хочет держать их маленькие ладошки в руках, пока он стоит и ничего не может сделать. Коллеи, возрастом чуть постарше его сестры на момент ее смерти, слишком сильно напоминает Сайно тот день. И его сдавливает желанием оказаться у их могилы, пусть и не сказать ни слова, но побыть рядом с ними. А все, что у него сейчас есть – непонимающий взгляд Тигнари и девочка, нуждающаяся в заботе. Но Тигнари не задает вопросов и не требует ответов. Он гладит лицо Сайно кончиками пальцев, рассматривает в лунном свете его глаза. Сайно хочется заплакать, хочется ударить кулаком, хочется сделать так много всего сейчас, но не молчать, сдерживая дрожь в руках, пока Тигнари находится так близко. Ближе, чем он кому-либо мог позволить быть. Тигнари не обнимает его, но придерживает за плечо, пока настойчиво ведет его к дому. Раскладывает запасной соломенный матрас на полу, рядом с кроватью, где беспокойно спит Коллеи. Сайно впервые засыпает с кем-то рядом, пушистый хвост греет его замерзшие ладони, и Сайно остаток ночи слушает мерное дыхание Тигнари, но в конце концов, под утро он засыпает тоже. 4. Его работа – приводить к правосудию. Сайно видит смерть гораздо чаще своих сверстников и коллег. Его руки не вымываются от крови, шрамы на теле не успевают заживать, перекрываясь другими. Сайно проводит в пустыне больше времени, чем в своем кабинете, и песок намертво въедается ему в кожу, волосы, оставляет отпечаток даже в сердце. Он не знает, есть ли там еще то сердце. Которое болело и радовалось, искрилось от счастья и не давало покоя молодому организму. Все, что у него осталось – работа и бесконечные километры песка и пустоты, ничем не отзывающиеся в окоченевшей душе. Но иногда, когда пустыня отпускает его ненадолго, он возвращается в жизнь, которую где-то в глубине отчаянно желал. Жизнь, наполненная заботой и любовью, пускай и не обращенной к нему, но Сайно нравилось быть частью этого. И потому каждый его уход отзывался болезненным уколом и щемящей нежностью при взгляде на опущенные уши и тоскливый взгляд вслед. Сайно думает, что все это неправда. Это не может быть правдой, когда Тигнари разочарованно вздыхает, когда не хочет разрывать объятий, когда предлагает ему остаться еще на одну ночь, пускай даже она и не поменяет ничего. Сайно не верит, потому что надежды не приводят ни к чему хорошему, лишь оставляют больше шрамов. А у него их и так достаточно. И он продолжает жить работой, тем, где он знает, как себя вести, где не нужно показывать больше, чем может, где его холодный разум может принести пользу. Поэтому он не может себе представить вещи легче, чем натянуть привычную маску равнодушия и войти в комнату допросов, прикрывая за собой железную дверь. То, что происходит там, остается внутри навсегда. За шумоизолированными стенами не слышно криков, но если спросить Сайно – после стольких лет работы он и сам их не слышит. Не может слышать, когда разряды электро проходят через чужое тело, выходя наружу невнятным всхлипыванием, когда чужие ноги дергаются, бьются раз за разом о каменный пол. Снаружи не слышно ничего. И Сайно старается не слышать их даже внутри. Он возвращается в Гандхарву раз за разом, за полночь, когда Коллеи точно спит у себя в хижине. Он не хочет показываться ей на глаза. Он ненавидит свои руки и свое сознание, запоминающее до мельчайшей детали происходящее за закрытыми дверьми. Он также не хочет думать о том, что сказали бы его родители. Его руки – грех, и поэтому он не задерживается в объятиях Тигнари дольше, чем нужно, поэтому отказывается остаться на ночь. Ему нигде не рады, и Сайно не хочет смотреть в глаза другу, когда отпечатки допроса все еще остаются на его теле. 5. В одну из ночей теплые руки останавливают его, разворачивают к себе. Другие руки, не такие, как у него. Они нежные и мягкие, заботливые, они не дрожат, когда пальцы смыкаются у Сайно на лице, не отступают, когда тело под ними напрягается и изворачивается. Сайно замирает на выдохе, ощущая губы на своих губах. Он не дышит, не пытается сбежать, ведь Тигнари проскальзывает в его рот языком, глуша едва слышный стон, стискивает его в объятиях так, что кажется, хрустят кости. Тигнари целует его влажно и жарко, и Сайно отвечает ему, все еще сжимая ладони у себя за спиной, не позволяя себе коснуться чего-то настолько чистого, неиспорченного. Тигнари настойчиво тянет его на себя, бьется спиной о стенку дома, запускает пальцы в волосы, прочесывает пряди, и Сайно закрывает глаза, чувствуя, как сердце в груди заполошно стучит, как живот скручивает и тянет. Он шепчет ему что-то прямо в губы, Сайно не понимает, отстраняется, но замечает, как настойчиво вытягивают его руки вперед, как Тигнари кладет его ладони к себе на грудную клетку, ведет ими ниже, и Сайно роняет голову ему на грудь, стискивает острые тазовые косточки через одежду. Все это трение, эти поцелуи – они сводят его с ума, перекрывают доступ кислорода к мозгу. Сайно берет лицо Тигнари в свои руки, смотрит ему в глаза, ищет здравомыслие, которого нет. Его взгляд тоже безумный, понимает он. Тигнари касается губами его запястья, щиплет кожу на талии, прижимается ближе, так близко, что Сайно может чувствовать твердость в его штанах, может потереться, вымучивая из Тигнари несдержанный стон. Но он отстраняется. Выставляет руку между ними – то расстояние, которое и должно быть. Отводит глаза, натыкаясь на непонимание. Он должен помнить о том, кто он есть и чем должен быть. И вершение правосудия не может сочетать в себе его и Тигнари. Во взгляде Тигнари огромный вопрос, тот, на который он не сможет ответить, и он говорит негромко: – Это неправильно. Лицо у Тигнари недвижимое, застывшее. Сайно видит, как опускается хвост, как блеск в глазах пропадает. Но затем – Сайно не хочет в это верить. Тигнари снова идет к нему, снова слишком близко. Снова заставляет взглянуть на него. Тигнари отвечает: – Нет ничего более правильного, чем быть в твоих руках. Сайно осекается на секунду. Он хочет так много сказать, то, как ужасны его руки, то, как он не хочет запачкать, извратить эту чистоту перед ним. Но Тигнари рядом, снова держит его ладони в своих. Целует каждый его палец, каждую косточку. Легко гладит вдоль, по линиям вен, вверх к сгибу локтя, и Сайно задыхается от того, насколько ласково эти губы скользят по его коже, насколько Тигнари едва ощутимо потирается щекой о него. Спазм в груди исчезает, позволяя легким пропустить в себя воздух, и Сайно вдавливает Тигнари в стену его же дома, целует глубоко, давит в себе резкий порыв содрать все эти слои одежды между ними. Он чувствует, как Тигнари вцепляется ногтями в его плечи, как он ощупывает мышцы, переходит на сильную спину и загривок, очерчивает лопатки. Сайно не помнит, как оказывается на кровати, как в его руке появляется бутылка масла. Он колеблется, размазывая масло между пальцами, растирает его подушечками, пока Тигнари не прижимается губами к его виску, пока он не стискивает ногами его бедра, пока не направляет его пальцы в себя, внутрь. В чистый, испепеляющий жар, стирающий у Сайно возможность видеть и слышать. Он растягивает его пальцами, ощупывает плотные сокращающиеся стенки, ощущает, как сильно Тигнари сжимается на нем, когда он касается простаты. Сайно целует его в ухо, придерживает за бедра, когда протискивается в него, в эту полыхающую узость, и он сжимает челюсть от того, как Тигнари смыкает зубы у него на шее. Он двигается в нем, подгоняемый возбуждением и несильными ударами пяток по пояснице. Тигнари вьется на простынях, как уж, его лоб влажно блестит, челка прилипает к коже. Сайно смахивает ее пальцами, целует его в щеку, давится хрипами, когда видит, как смазка Тигнари остается у него на животе. Сайно стискивает его член у основания, не давая кончить раньше, чем нужно, получает такой долгожданный стон прямо в губы. Проводит рукой под выгнутой спиной, пересчитывает ребром ладони острые позвонки, и ощущает себя так правильно, как никогда не думал, что сможет себя почувствовать. Он кончает глубоко внутрь, разжимая пальцы на чужом члене, и Тигнари выгибает спину до хруста, касается своей грудью его, размазывая сперму между ними. Они дышат вместе, судорожно пытаясь успокоиться. И Сайно засыпает там, рядом с ним, не сходив за полотенцем, не сходив за одеялом. За окном брезжит рассвет, и последнее, что Сайно помнит – прохладный утренний ветер, колышущий занавески. Ему снится родительский дом и мама, готовящая ужин в своем любимом платье. Впервые за многие годы он улыбается во сне. 6. Сайно многие вещи делает по привычке. Встает ни свет ни заря, полирует копье, когда выдается свободная минутка. Всегда убирает за собой посуду и старается мыть ее сразу же. Большинство из таких вещей берут начало из той жизни, когда пустыня была ему родным домом, и не было ничего привычнее и комфортнее маленького шатра с пуховым спальником и одним комплектом столовых приборов в пайке. Сейчас же, по прошествии многих лет, он старается заставить себя полежать немного дольше в постели, чувствуя рядом теплый бок Тигнари и прохладные наволочки подушек. Он не хочет, чтобы это входило в привычку. Тихий шелест постельного белья, вздохи Тигнари ему в плечо, пушистый хвост, обернувшийся вокруг талии. И теперь Сайно без дрожи в пальцах касается обнаженной груди, ощущая ответный трепет в чужом теле. Он не знает, чем заслужил такое искреннее, теплое доверие. И не знает, сможет ли когда-нибудь отплатить за это. – Ты снова слишком громко думаешь. Приглушенное ворчание вырывает Сайно из пелены полусонных мыслей, заставляет посмотреть на Тигнари, жмурящего глаза от первых солнечных лучей. Сайно любит его, любит такого мягкого и податливого, все еще в дреме, жмущегося ближе. Сайно любит его. И теперь он может признаться в этом даже самому себе. Сайно боится, что он станет привычкой. Что однажды, проснувшись, он не почувствует волнения в груди, не ощутит этого горячего прилива от низа живота, когда посмотрит на прогиб нежной спины, когда скользнет ладонью под одеяло в этот жар. Но Сайно смотрит в родные заспанные глаза и понимает: он сделает все, чтобы это не стало привычкой. Чтобы просыпаться так каждый раз, как в первый, чтобы видеть любовь в чужих движениях и взглядах, чтобы оставаться рядом, не оглядываясь в прошлое, и думать только о будущем. Чтобы Тигнари продолжал держать его руки в своих. И любить его. Всегда.