Особый повод

      Откинув голову назад и возведя взгляд к расплывающемуся перед глазами потолку, Осаму впервые за несколько месяцев замечает, сколько на нём паутины. Она висит на каждом из четырех углов, словно серая вуаль, пытающаяся подобраться как можно ближе к полу. Неприятно. Впрочем, весь его дом выглядит неприятно и производит впечатление нежилого места.       Но Достоевский, весь из себя схожий с коварным ангелом, обладающим неземной красотой, на фоне желтоватых стен и в блеклом освещении выглядит странно гармонично, будто призрачное видение, почти сливающееся с пространством. Возможно, он и есть видение, но отчего-то его губы на чувствительной шее ощущаются слишком интенсивно. Они обхватывают кожу, сжимая её до лёгкого жжения, оставляя ярко-красные следы, расцветающие от линии челюсти до ложбинки между ключиц. Болезненно приятно сводит конечности, погружая тело в ощущение неких метаморфозных перевоплощений — хочется выгнуться навстречу, неестественно сгибая тело до хруста костей.       Слишком реалистично для видения. Но слишком невозможно, чтобы поверить.       В висках гудит, точно маленькие фейерверки взрываются прямо внутри головы, прожигая мозг до дыр. Осаму много выпил сегодня. Он даже не помнит, как именно из его рук пропала полупустая бутылка саке. В голове гуляют лишь обрывками образы: внезапно возникшие напротив аметистовые глаза, их привычный прищур, насмехательство, сигнализирующее о новой схватке, на которую у него просто не было сил, и, пьянящий куда крепче любого алкоголя, знакомый аромат вишни и хвои.       Он всё чётко понимает, предельно ясно отделяя пьяный бред от истины, но почему-то прикосновения чужих губ хочется оправдать пьяным бредом, несмотря на сильнейшую тягу поверить в их действительность. Фёдор здесь, Фёдор целует его шею и, кажется, не собирается останавливаться исключительно на этих ребяческих ласках. Длинные крючковатые пальцы оттягивают ткань воротника вниз, открывая вид на красиво выделяющиеся из-за болезненной худобы ключицы, манящие прижаться к ним, очертить кончиком влажного языка, что Достоевский и делает, выбивает из уст Осаму первый тихий стон.       В этом месяце ему стало совсем плохо. Уже привычное состояние накрыло естественно, и Дазай просто принял его, самостоятельно потянулся к объятиям мрачных теней. За последние годы он начал видеть в них безобразную для нормального человека привлекательность. Достоевский ощущался на том же уровне — одна из теней, у которой, видимо, было чуть больше привилегий. И эти привилегии, этот контроль Осаму сам вложил ему в руки.       Верхняя пуговица рубашки выскальзывает из петли, обнажая чуть больше кожи. Бинты отсутствуют — смысла носить их дома нет никакого. Кто будет рассматривать его здесь, серди четырех стен и плотно занавешенных окн? Разве что случайно залетевшая моль. К нему никто не придет без предупреждения. Никто, кроме Фёдора.       Сознание поразительно быстро трезвеет. Наверное, это один из немногих феноменов его организма, который можно было считать действительно полезным. Чем яснее становится в голове, тем насыщеннее жар внизу живота скручивает тугие узлы желания, оставляя в пространстве раздумий лишь одно предложение, крутящееся на языке. — Скажи что-нибудь, иначе я продолжу воспринимать тебя как галлюцинацию. — голос хрипит от долгого молчания, звучит надрывно и как-то неестественно тихо, даже ниже шёпота. Рассматривать потолок больше нет желания. Осаму медленно опускает взгляд, позволяя ему замереть на макушке чужой головы. Волосы Федора напоминают ночное небо. Кажется, если к ним прикоснуться, пригладить ласково — на пальцах останется зола. Сейчас, в отсутствии нормального освещения, они выглядят особенно темными, спадающими на белую ткань рубахи потоком чернильных линий.       Ещё пара пуговиц высвобождаются несколькими точными движениями, ткань спадает с одного плеча, мирно устроившись на изгибе локтя. — Красивый шрам. — пальцами очертив короткую прямую линию под сердцем, Фёдор бездумно улыбается, наклоняясь и припадая к ней губами. Лёгкий поцелуй у основания рубца пробуждает новую волну спазмов скрутиться внизу живота, утягивая Осаму всё глубже и глубже в порочные человеческие желания. Похоть цепляет и ловит в свою ловушку, как в паутину, но выбраться из неё подобно борьбе с собственными демонами. Осаму не хочет бороться, он готов сдаться раньше первой атаки. — Твои коллеги совсем не справляются без тебя, знаешь? Я придумал им столько интересных загадок, а они даже не могут сложить их в единую цепочку. — мазнув языком по солоноватой от пота коже, Фёдор отстраняется, обхватывая ладонями чужие колени и разводя их в стороны одним резким движением. — Ненавижу эти твои выходки. Пропадаешь и оставляешь меня одного на произвол судьбы. Хочешь, чтобы я умер со скуки? — Я не совсем контролирую эти выходки, к твоему сведению. — губы изгибаются в неком подобии ухмылки.       Взгляд Фёдора цепко обводит фигуру, восседающую на грязном футоне, среди кучи пустых бутылок и бытового мусора. Он не чувствует жалости, не должен чувствовать её по многим причинам, но всё равно тянется ближе, с абсолютной нежностью потираясь кончиком носа о чужую щёку, и глубоко вздыхает, явно сдерживая в себе неподходящие для их взаимоотношений слова. — Ты сильно похудел. — произносит он в конечном итоге, прикрыв глаза и делая ещё один глубокий вдох. От Дазая пахнет спиртом, накрахмаленной марлей и, совсем немного, гелем для душа. Значит, находит силы хотя бы мыться. В его случае это уже хорошо. — Но всё равно красивый до ужаса. Прибить бы тебя за это. — Это комплимент? Как мило, Фе-       Договорить не успевает — к губам припадают, жадно сжимая их в поцелуе. Страстно, искусно, почти до потери сознания — Осаму не помнит, чтоб кто-то другой целовал его настолько же хорошо. Фёдор продал душу дьяволу за подобные умения? А может просто приворожил Дазая так, что его дурная голова теперь ни о ком другом думать не хочет? Неважно.       Когда Фёдор отстраняется и устремляется куда-то вниз, Осаму ловит ртом большие жадные глотки воздуха, чувствуя, что в эту самую минуту его тело становится не способным выдержать столь сильный прилив возбуждения, но, словно в наказание, влажные губы касаются яремной впадины, оставляя невесомые поцелуи уже на ней. Последние пуговицы на рубашке с треском отрываются в нетерпеливом порыве как можно быстрее избавить излюбленное тело от лишних тряпок. Фёдор спускает ткань со второго плеча, наблюдая как она падает сплошным шлейфом, окончательно оголяя грудь, рельефный торс и впалый живот. Облизнувшись, он поднимает взгляд, замирая на изломленных в сладких метаниях бровях и покрасневших щеках — Дазай что-то бессвязно бормочет, прежде чем выдавить из себя более-менее понятное: — Да чтоб ты в аду за такое сгорел.       Пожелание пробивает на искренний смех. — Не волнуйся, я уже забронировал нам котёл на двоих.       Сгореть вдвоём? Дазай уверен, что такая перспектива вполне ему по душе, вот только сказать об этом вслух он не решается, только стонет тихо от укуса у ключицы. Кожа вокруг моментально краснеет, отчего на её фоне белые следы от зубов выделяются особенно ярко. Если подумать, они уже сгорают. Пламя поглощает безудержно, не нуждаясь в их согласии.       Становится жарко. Июньский горячий воздух пробивается даже сквозь закрытые окна, укутывая в душный знойный вакуум, как в покрывало. Дазай запускает пальцы в шелковистые волосы Фёдора, инстинктивно пытаясь прижать его ближе и ниже. — Кажется, у кого-то совсем нет терпения? — беззлобно ухмыльнувшись, Фёдор чуть ёрзает на месте, наклоняясь и выгибая спину, вжимаясь коленями в край футона. Его тёмные глаза смотрят неотрывно, явно даже не думая разрывать зрительный контакт, создающий ощущение ещё более сильного напряжения. — Такой возбуждённый... Похоже, сегодня не подходящий день для долгих прелюдий, да? — ладонь опускается на пах, сжимая уже достаточно твердый член через ткань штанов, и Осаму жалобно мычит, кусая собственную нижнюю губу. — Очаровательно. Ты совсем себя не ласкал всё это время? — мягкие массирующие движения выбивают очередной глухой стон, и бёдра непроизвольно толкаются навстречу этим умелым касаниям. — Знаю, знаю. Конечно не ласкал. — Блять... Нет. Не ласкал. Хватит уже. — Хватит? Мне убрать руку? Хорошо, как скажешь. — хитрая улыбка расплывается на губах. Отдернув руку, Фёдор, как самый настоящий демон, коварно вслушивается в жалобное хныканье, и для него оно звучит куда лучше самых великий классических композиций. Но, всё же, он не такой ужасный человек, чтобы действительно мучить Дазая слишком долго. Наклонившись, он прижимается губами к выпуклому бугорку, целуя, и с нажимом проводит языком. Тонкая ткань домашних штанов приглушает ощущения совсем немного, но Дазаю даже от этого крышу сносит с невероятной скоростью. Он сжимает волосы любовника у корней и оттягивает назад до неприятного покалывания по всей коже головы. — Я тебе сейчас руки свяжу. — Не свяжешь. — сквозь громкое и томное дыхание голос Осаму звучит на редкость сладко и нежно, в противовес смыслу его речей. — Не переоценивай себя. — Я достаточно трезво себя оцениваю, разве нет? — пальцы Фёдора цепляют край штанов, медленно стягивая их вместе с бельём. Когда натяжение ткани в области паха исчезает, с губ Дазая срывается вздох облегчения, а жар в той области усиливается. — Не забывай, кто из нас двоих находится в более уязвленном положении, и кто именно сейчас нуждается в хорошем отсосе. Твой член очень соскучился по моему рту за всё это время, не так ли? — член, блестящий от количества естественной смазки и с покрасневшей от налитой крови головкой, дёргается, явно реагируя на правдивые слова Фёдора без стеснения, в отличие от его обладателя. — Но ты прекрасно понимаешь, что я даже руками к нему не притронусь, пока ты хорошенько не попросишь меня об этом.       Карие глаза непроизвольно прикрываются, а дыхание окончательно сбивается с ритма: безобразно громкий вздох переливается в жалкое подобие выдоха, воздух выходит вместе с протяжной половиной какого-то очередного нецензурного слова, но разобрать его не выходит. Фёдор мягко дотрагивается пальцами до тазовых косточек, целует чуть выступающие мышцы над рёбрами, поглаживая обнаженные бёдра, пока сверху доносятся тихое шипение. Если Дазая нужно подтолкнуть — он подтолкнёт. Если нужно будет, всё тело губами изучит, покроет его следами жадных поцелуев. На бледной коже Дазая отметины смотрятся волнующе. Алые пятнышки особенно ярко выделяются на шее и выглядит сие творение неописуемо изящно, словно его бледность была создана именно для этого. Грехопадения. Он весь, по образу и подобию соткан из хрусталя и серебряных нитей, некий высший образ ангела. Разумеется, падшего.       Гордость отбрасывается в сторону моментально. По-кошачьи выгнув дрожащую спину, Дазай кивает, бормоча всякого рода непристойности. Во всей этой ахинее Фёдор разбирает лишь повторяющееся из раза в раз «пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста» и чувствует себя победителем в ещё не оконченной игре.       Каждая пульсирующая венка, каждый миллиметр особенно чувствительной кожи требует разрядки. Фёдор неторопливо тянется рукой, практически невесомо погладив член от основания до головки, собирая предэякулят подушечкой большого пальца. Дазай несдержанно стонет, рефлекторно подавшись корпусом чуть вперёд, и перемещает ладонь с макушки Фёдора на затылок. — Губами... пожалуйста. — пальцы мягко оттягивают крайнюю плоть, губы целуют влажную головку, вынуждая колени Дазая тут же попытаться сдвинуться друг к другу и наткнуться на чужие плечи. — Да! Да, вот так. Именно так. — всё внутри напряглось и казалось, что этой мелочи хватит для того, чтобы взорваться и прийти к финишу так скоро. — Закинь ноги мне на плечи. — пройдясь языком вокруг чувствительной точки шепчет Фёдор таким соблазнительным тоном, что любое, даже самое невообразимое его желание Дазай готов исполнить без промедлений. — Хочу, чтобы твои прекрасные бедра сжимали мою голову, пока я отсасываю тебе.       Раздаётся согласный вздох: нет ни сил, ни возможности что-то сказать — любая попытка выдавить слова переходит в стоны, которые Осаму слишком старательно заглушает.       Головка погружается в тёплую тесноту рта ровно в тот момент, когда внутренняя сторона бёдер прижимаются к щекам Федора, а ступни Дазая упираются ему куда-то между лопаток, создавая приятное ощущение удушья. Нет желания растягивать и без того затянувшуюся пытку — расслабив горло Фёдор медленно насаживается на изнывающий член, принимая каждый миллиметр. О стены комнаты ударят громкий стон удовольствия, ладонь на затылке цепляет несколько прядей, оттягивая их и наматывая на пальцы. Больно, но эта боль соединяется с истомой приятного ощущения контроля над чужим наслаждением.       Медленные движения от основания до головки сопровождается мурашками по позвоночнику. Закрыв глаза, Осаму наклоняется чуть вперёд и его густая вьющаяся чёлка спадает ему на лоб, прикрывая лицо до самого кончика носа. В поле зрения остаются лишь губы и ладонь вблизи от них — он периодически кусает собственные пальцы от переизбытка возбуждения, а Фёдор прекрасно знает, что он делает так только в одном случае — чтобы не кончить слишком рано.       Он чувствительный. Настолько сильно, что ему бывает достаточно только поцелуев и лёгких поглаживаний на особо восприимчивых точках. Фёдор успел многое с ним проверить, и каждый новый опыт раскрывал Дазая с новой стороны. Многогранный не только как личность, но и как любовник — Фёдору определенно повезло с ним, и об этом хотелось буквально кричать перед носом каждого.       Движения чуть ускоряются, но не лишаются той странной нежности, о которой им стоит вспоминать куда чаще. Никаких резких движений — губы скользят мягко и плавно, обилие естественной смазки позволяет Фёдору сосредоточиться лишь на ощущениях, а не технической части. Он отстраняется, и тонкая нить собственной слюны тянется за его губами от головки, которую он накрывает ладонью, мягко надавливая на уретру подушечкой пальца. — Смотри мне в глаза. — в прищуре аметистовых глаз — всё та же мимолётная нежность, такая редкая, но искренняя, не несущая в себе поиска обоюдной выгоды, а жаждущая лишь расслабить каждую напряжённую мышцу. — И не сдерживайся. Терпеть не могу, когда ты так делаешь.       Дазай виновато сводит брови у переносицы, размыкая губы и резким движением убирает ладонь от лица, вбивая её в поверхность футона. Хлопнув пушистыми ресницами, он пытается сфокусировать взгляд, краснея от столь привлекательной картины. — Я так близко, ты себе не представляешь. — Я знаю. — губами скользнув по влажной плоти и обведя кончиком языка одну из венок, Фёдор ухмыляется в привычно дразнящей манере. — Знаю, как сильно ты хочешь кончить прямо сейчас. И ты сделаешь это для меня. Только для меня.       Дазай сделает. Противоположного варианта просто не существует. Он весь отдается этому чувству, стонет, ощутив вернувшееся тепло чужого рта и вибрацию по всей длине возбужденной плоти. Казалось, каждую, даже самую маленькую косточку в его организме тянет и ломает от острой интенсивной стимуляции. Этого достаточно, чтобы предупреждающее надавить на затылок ладонью и получить в ответ лишь протяжное мычание и влажные звук трения кожи о внутреннюю сторону щёк. Этого достаточно, чтобы задышать чаще, громче, как после долгого бега. Этого достаточно, чтобы простонать чужое имя и затрястись всем телом, сжать голову меж своих бёдер и откинуться назад, утопая в ощущениях накрывшего оргазма.       Капля пота стекает по лбу, но смахнуть её абсолютно нет сил. Дазай только и может теперь, что разлечься на футоне, раскинув руки. Его колени мягко обхватывают, отпуская ноги к поверхности пола, а через мгновение перед лицом оказывается всё такой же пленительный взгляд. — Всё хорошо?       Дазай честно не понимает, как можно было задать такой глупый вопрос. Хорошо ли всё? Да, сейчас даже больше чем хорошо, но не из-за секса, не из-за всех этих животных желаний, а просто от его присутствия рядом, от осознания, что можно протянуть руку и коснуться, прижаться ближе и крепче. И от отсутствия мрачных мыслей. — Ты не приходил больше месяца. — вовсе не наезд, и уж точно не обида. Просто констатированный факт, который довольно тяжело игнорировать. — А сегодня пришёл. Завтра прогнозируют конец света или есть какой-то другой особый повод?       Мягкий поцелуй оседает в уголке губ и это незамысловатое движение каким-то чудесным образом заставляет сердце болезненно сжаться. Фёдор ложится рядом, обвив рукой талию и притянув оцепеневшее тело ближе. Утыкается носом в висок, улыбаясь тому, как пряди щекочут кожу, и выдыхает такое тёплое и долгожданное: — С днём рождения, Осаму.