Ночь темнее всего перед рассветом

      В четыре Какаши талантлив и по-детски напыщен. Взрослым он нравился: его звали гением, величали громкую светлую славу — такую, как у отца.       Добрые старушки плели россказни о них — соулмейтах — тех, кого находит, выбирает из тысяч и миллионов сама чакра, нащупав слабый отголосок, схватив за хвост до конца дней, пока нить не оборвется с того конца.       Какаши верил. Не потому что был одухотворен слащавыми сказками, а потому что при мыслях о соулмейтах Сакумо улыбался. Тонкие черты зрелого лица, мягкие от природы, словно становились еще более плавными, потерянными в спрятанной нежности. Какаши не знал свою мать, но знал, что она любила отца, а отец — ее. И они были запечатаны друг с другом.       Отец говорил — когда придет время. Какаши никогда не спрашивал, но он говорил. Рассказывал — немножко, вырвав из контекста. Из ниоткуда и в никуда. Тогда Какаши подумал, что это что-то очень важное, и пару раз позволял себе поддаться детским грезам-выдумкам. Отчего-то образ не складывался. Какие у соулмейта будут волосы: темные или светлые? А характер? Спокойным, как у самого Хатаке, или шумным, как у уличных мальчишек и девчонок, которых Какаши иногда видел, прогуливаясь с отцом?       Как он, — воображаемый идеал не складывается, и ребенком думал, — как отец.       На пятый день рождения Сакумо подарил то, что родители преподносили любимым детям по окончанию академии, когда у них складывалось понимание о контроле чакры. Ручку со стержнем для чакры вместо чернил.       Слухи об этом приспособлении разлетелись еще с первого года обучения — чем еще могут быть забиты умы слащавых малолеток, если не соулмейтами? Потому Какаши и не такой, как остальные. Его меньше волнует эта чепуха, и больше — самосовершенствование, потому что — придет время. Но он все равно, не совладав с любопытством, пустил чакру в стержень филигранно, закатав педантично рукав.       Чтобы проверить контроль, — убеждал себя, пока аккуратным почерком выводил линии.       Приветствие вышло все равно уродливым на бледном тонком предплечье. Неуместным и будто бы навязчивым. Голодная гордыня в юном сознании скребла ногтями, и, так и не получив отклика, Какаши свел надпись применением чакры.       Интересно, какой? — недостойные размышления стали маленьким постыдным секретом, спрятанным в ночи. Повторял, укрывшись от многоликой луны под одеялом, —       Никакой.       Соулмейт — камень в жизни шиноби. Вразрез со здравым смыслом невежды все продолжали воспевать поэзию, увековечивали предания-выдумки, в особенности — о связи порицаемой и запретной, расцветающей под гнетом общественного кровопролитного неодобрения, да только в жизни это работает иначе. Не найдется того, кто вспомнит об этой поэзии, водрузит руку на плечо, загородит силуэт-мишень, позволит с губ слететь слову одобрения, нет. Этот мир другой, простой до абсурда — первозданные истины четко изложены в кодексе шиноби. Нет эмоций — есть покой; нет невежества — есть знание; нет страсти — есть ясность; нет хаоса — есть гармония. Спокойствие сильнее эмоций; знание сильнее невежества; ясность сильнее страсти; гармония сильнее хаоса. Он не позволит себе погрязнуть в пороках мира шиноби. Он не повторит его ошибку.       — …Какаши-кун? — навязчивое елейное бормотание выводит из созерцания… чего-то, что бы ни происходило перед глазами.       — Что? — холодно уточнил Хатаке, а затем обвел навязанных напарников взглядом, сдобренным щепоткой презрения. Обито ухитрился мерзко зажать карманное зеркальце двумя пальцами на ноге и высунул язык в усердии, чертя какое-то убожество у себя на лбу.       — Я сказала, что Минато-сенсей срочно отлучился и не сможет провести тренировку сегодня, — терпеливо повторила Рин тем же мягким тоном, каким разговаривала как с сенсеем, так и с учиховским оболтусом.       — Это ничего не меня…       — Правда?! — одновременно с ним очнулся Обито. Зеркальце слегка скользнуло в запотевшей плоти и Какаши пришлось сдержать рвущееся через уста отвращение. — Круто!       — Не круто, ты и так отстаешь от сверстников, — назидательно изрек Хатаке, возвысившись над скрючившимся балбесом, но быстро пожалел: этим он лишь перекрыл слепящее солнце и снабдил паршивца тенью, что тот аж залыбился в чем-то, что можно было бы обозвать благодарностью, если бы он был способен испытывать ее по отношению к Какаши. Вместо этого Обито невозмутимо пробормотал:       — Зато ты обходишь всех.       — Никогда не интересовало почему? — уже зло спросил Какаши. Из всех придурков, окружающих его ежедневно, этот бесил особенно сильно, и понимание не поддавалось — потому ли, что его нелепое эмоциональное лицо приходилось видеть особенно часто или что-то конкретное в самом Обито раздражало до одури и бессмысленного соперничества? Каким бы ни был ответ, он не изменил бы того факта, что они, хотят того или нет, связаны, и Обито с багажом из лени, невежества и ребячества тянет таких людей, как Намикадзе Минато и Какаши, вниз, не давая развиваться в темпе, которого Хатаке заслуживает.       — Ты мне не указ, ясно? — ломающийся голос сделал скачок и снова опустился. Обито, от натуги оборонивший-таки зеркальце, разозлился и вскочил вплотную к сопернику, хватая за грудки.       Спокойствие сильнее эмоций. Знание сильнее невежества. Какаши лишний раз убедился в праведности своих постулатов, ибо возвышающийся на носочках Обито, пышущий стремительно набравшим обороты гневом, не имел и толики монументальности, силы и ментальной власти, какие пытался демонстрировать. Ниндзя позволил себе ухмыльнуться, скрытый маской.       — В курсе ли ты, Обито, что большинство шиноби носят протектор именно на лбу? — не сдержал насмешки Хатаке, вблизи лицезрев кривую вязь цветов. Черные глаза зажглись пониманием лишь спустя долгие мгновения обработки информации, и только после сознательного огонька Какаши позволил себе продолжить, все так же не выбираясь из хватки: — Хотя ты прав. Ошибочно с моей стороны было предположить, что твоим соулмейтом может стать шиноби.       Разговаривать Учиха больше не решился. Занес дрожащий кулак, целясь в скулу, но Хатаке ловко извернулся, заломив чужую руку за спину до хруста. Внезапно навалила усталость. Он устал от визгов Обито, устал от щебетания Рин и от того, что не мог реализовать себя в полной мере с тех пор, как Хокаге решил отправить его в команду желторотиков, и даже внушительная фигура Минато-сенсея не помогала в сложившихся обстоятельствах.       Выдохнув, Какаши отпустил плененного напарника и фыркнул, когда тот, наконец, перестал верещать.       — Может, мой соулмейт и не будет шиноби, — поджимая губы, Обито вдруг взглянул с печальной осмысленностью. — Соулмейт — частичка души, а у бездушных не может быть соулмейтов, Какаши.       Отчего-то всякие слова застряли в горле, а ведь они были. О том, что он есть, что уродует его руки вечерами, и что не пал Какаши так низко, чтобы нуждаться в соулмейте, что ему не нужны какие-то частички, Хатаке Какаши целостный без всего… этого…

***

      Я не знаю, почему пишу тебе. Я давно не питаю надежд на то, что мои слова найдут адресата. Быть может, тебе это больше не нужно. Мне нравится думать, что ты нашел свое место в этом жестоком мире, и оно не заключено в хладный земле.       Я чувствую себя таким одиноким, будто тут, в этом мире, нет никого, кто мог бы меня услышать. Вокруг смех, разговоры, толпы людей, словно и не было войны, смертей, но внутри — черная дыра. Я словно заперт в комнате без окон, полной гомона, и единственный не способен проронить ни звука.       Я слышал — лучшее оружие то, что не издает звуков. Знаешь, все мои техники будто кричат вместо меня. И сам не знаю о чем; как думаешь, слышат ли это те, для кого чидори стало проводником в мир мертвых? Лиц не счесть. Сейчас все они размыты и безлики для меня, все, кроме одного. Иногда я пытаюсь вспомнить: какие глаза у них были? Губы? Было ли среди них твое лицо? Имею ли право желать обратного?       На бледном предплечье левой руки не осталось пространства для витиеватых иероглифов. Будто с издевкой вопрос завис у края запястья, заключительный, не требующий ответа. Очевидно.       Чернила испарятся с остатками чакры, но взбухшие алые следы останутся свидетельствовать охватившее его бесчестие и слабость, очередную ночную мольбу в гробовое молчание. Он потерял всех — их всех. Рин, Обито, Минато-сенсея, не защитил ничего, не сумел, пустил сквозь пальцы. У него не было права просить прощения, и он молился в никуда, взывал к тому, кто сдался и оставил его, как Какаши когда-то, словно в прошлой жизни, навеянной сладким дурманом; желал и не верил, запретил себе верить, что и его он тоже упустил, потерял, так и не приблизившись, не обретя.       В дерущее сухое горло с усилием проникал морозный воздух, но легкие жалило. От вспоротых местами завитков жжение тянулось по венами, гнало жар, снег под босыми ногами таял, чертил путь одиночества отпечатками и, оборачиваясь, он видел, как следы полнились алым до краев, а в ноздри забился тошнотворный запах железа, осел ржавчиной на языке, сдобренном слизанной солью.       Легкая поступь убийцы сама привела к холодному молчаливому камню, такому же, каких много по всему миру, на каком наверняка высечены имена душ, павших на его лезвии. Холод, достойный братского захоронения, только он теперь мог обуздать жар его крови, только здесь Какаши находил покой, отдавая мертвецам лишний воздух, от которого задыхался.       Быть может, здесь было и его имя. Имя его отвергнутого соулмейта, исчезнувшего вместе с другими людьми, занявшими особое место в его жизни. Она могла — ненасытная война — вкусить еще одну душу, оставив только имя, которое теперь Какаши никогда, никогда больше не узнает.       Живые лица тоже сливались в пустые телесные полотна без идентичности; он оставался словно бы на перепутье: недостаточно мертвый для живых, но слишком живой для мертвых. Чувствовал себя отрезанным от реальности. Вокруг разворачивались сцены, полные жизни, а он оставался в стороне, будто зритель в театре, каждый акт которого рождает сладострастную боль.       Каждый день я просыпаюсь с мыслью, что что-то должно измениться. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Кто я и что делаю здесь? Зачем продолжать, если каждое утро кажется просто дублированием предыдущего? Жизнь порой кажется таким непривлекательным странствием, ты согласишься?       В редкие моменты, когда пытаюсь кому-то открыться, я чувствую себя уязвимым. Легче спрятаться за дюжиной слоев масок, но становится тяжелее. Сегодня надеюсь, что когда-нибудь этот тупик станет лишь частью моего пути, а не его концом, а завтра молю об обратном. И в итоге просто продолжаю блуждать по лабиринту в поисках выхода, который так и не находится. Знакомо ли тебе это ощущение?       Он никогда не получал ответа, так же, как не давал его в прежние дни. Ныне кожа, не окропленная отрывками жалких мыслей или кровавым полотном, оставалась девственно чистой вот уже как четыре гнетущих года. Молчала. Каждый шаг, который он преодолевал, оставлял за собой призраков тех, кто был с ним когда-то: Рин, Обито и даже тех, кого он видел лишь единственный роковой раз. Их неразборчивые голоса эхом отдавались в сознании, создавая непрерывную мелодию вины и утраты. Но было хуже, когда они замолкали, оставляли в ворохе собственных мыслей.       Но он все еще мог ими делиться.       Каждое послание неизменно заканчивалось вопросительно. Малодушие противилось признанию смерти яркого, болтливого соулмейта, вера в жизнь которого стала оплотом и якорем, той ниточкой, на которой он успешно балансировал меж двумя мирами, на той грани, где заканчивается сумрак и смеркается рассвет. В его жизни бесконечная ночь не отдаст бразды правления замершему солнцу.       Один человек однажды сказал мне: «в мире шиноби тех, кто не подчиняется правилам, называют мусором, но те, кто не заботится о своих товарищах, куда хуже мусора»… Я не хочу больше быть этим мусором.       Я смогу продекларировать любую строчку из свода шиноби — он выжжен у меня на сетчатке глаза. Большую часть жизни эти правила объясняли мне ошибки ниндзя, которых я никогда не хотел повторить, но знаешь чего они на самом деле не объясняли? Что это такое — победа. Слишком поздно я осознал, что это не шаблон успеха, а инструмент контроля — мыслей, действий. Всей жизни. Я никогда не побеждал — победили они, все те, к кому я хочу присоединиться. Несложно признаться в этом тебе.       Прежде, чем Какаши успел оформить заключительный вопрос, на коже, против воли, словно чужеродные, втесались в каллиграфию иероглифов другие — крупнее, жирнее; неаккуратные, они припечатались в плоть нестройным рядом, мозг на мгновение закоротило, замкнуло вместе с дыханием. Он бессмысленно смотрел на проявляющиеся символы, пока короткий поток не остановился.       В этом прогнившем мире нет победителей. Мы все — проигравшие.       С усилием Какаши привалился к монолитному изваянию. Сквозь форму спину обожгло холодом, показавшимся столь незначительным; сердце пустилось вскачь, разогнало забурлившую кровь, прежде окоченелое, тело наполнялось теплом и страшащей незнакомой энергией.       Он… жив. Действительно жив, если только Какаши не совсем сошел с ума, как от него того ожидали. Он не мог позволить этому незнакомцу исчезнуть теперь, утечь сквозь пальцы, развеяться призраком. Вопрос. Он не написал заключительный вопрос!       Разве пронести через всю жизнь свои принципы и веру — не истинная победа?       Как мало места. Сосредоточив чакру в ладони, Хатаке провел с нажимом по предплечью, стирая все, кроме последних двух посланий. На покрасневшей коже действительно побежали завитки:       Если человек неспособен узреть пороки этого мира, занавесившись слепой верой, — он просто глупец. Эта вера развеется вместе с прахом, когда он столкнется с тем, что не способен защитить любимых против всего мира. Осознание момента, когда тела твоих друзей остывают у тебя на руках — неизбежность смерти.       В груди потянуло знакомой тревожной болью, служившей ему спутницей так долго, что давно сроднилась, нелюбимая. Слова разбередили не зажившие душевные раны. Закусив губу, Какаши не позволил себе предаваться подавляющим мыслям:       Настоящая победа заключается не в том, чтобы одолеть врага, а в том, чтобы оставаться верным себе, даже когда все вокруг рушится. Друзья, которых ты не смог защитить       Ему не дали продолжить:       И ты, что цепляется за мертвые принципы и веру, можешь назвать себя победителем? Ты, неспособный перешагнуть эту разруху, погрязший в крови и мыслях о смерти, — верен себе?       Я не называл победителем себя.       Нутро задрожало. Плескались волнение, счастье, горечь и досада, жаждущая убедить в своих новых постулатах. Он не примет этих изречений, просто не способен, но и отказаться — тоже.       Собеседник молчал долго, Какаши продолжал упрямо гипнотизировать крошечное пустое пространство под последним высказыванием. Разгоралась внутренняя борьба — стоило ли написать что-то еще? Или дождаться? Не уйдет ли он снова так надолго, затаившись?       Тогда ты проиграл.       И добавил:       Как и все в этом мире.       Какаши молниеносным движением свел все написанное, чтобы продолжить, не дать диалогу зачахнуть.       Ты говорил, что лишь глупец до последнего держится своей веры. Один человек ответил бы тебе: «если отказаться от надежды спасти друга означает поумнеть, то я лучше навсегда останусь глупцом». Это и мой ответ. Ты можешь сожалеть о том, что не смог спасти друга, но гораздо больнее тебе будет от того, что ты не попытался.       Он замер в напряженном ожидании. Слова Обито, бережно пронесенные единственным светилом в мрачном течении жизни, когда-то прорвали толстую оборону, сорвали сросшиеся с сознанием маски, изменили такого недостойного человека, каким Какаши был. Остались бессмертными. Эти слова пронесут сквозь поколения другие, пронесет сам Какаши, потому что погрязший в крови мир в них нуждался. Нуждался в Обито.       Соулмейт не ответил. Ни через долгие десять минут, ни через пролетевшие часы. Послание, проигнорированное, само сошло без подпитки, остался только Какаши. Эйфория, переплетенная с тревогой, унялась, сердце успокоилось. Тело, наконец, осознало, что до крупиц волокон продрогло под опустившимся влажным снегом. Вновь сгустилась бесконечная ночь, которую не способны были рассеять и тысячи поминальных фонарей, запущенных в небеса.       Какаши лениво склонил голову набок, пробегаясь по мелким строчкам имен шаринганом. Ему нужно было одно.       Вот оно.       — Я не откажусь от тебя, — пообещал Какаши. — Обито.       Деревья зашелестели на морозном ветру. Черная полоска горизонта контрастировала с алеющим ореолом поднимающегося солнца. Он все еще балансировал на этой границе. Но как никогда хотел ступить вперед.       Рука зачесалась. Отведя взгляд от неба, Какаши наткнулся на опоздавший ответ:       Не стоит возносить кого-то на пьедестал. Твой глупец в агонии обличившегося ада отбросил свою иллюзорную веру.       Вспыхнула бесконтрольная ярость. Какаши сдавил оболочку ручки до робкого треска, с нажимом вывел неаккуратным почерком:       Не смей — ты ничего о нем не знаешь.       Ооо, — потянулся с ехидством ответ, — я знаю куда больше, чем ты можешь представить, Хатаке Какаши.       Стержень треснул и рассыпался.       И тотчас строки испарились.