For me?

Эрик Картман — манипулятор, нарцисс, социопат, расист, антисемит, эйблист... И это лишь малая часть его так называемой дьявольской башни. В детстве его не сильно боялись, по крайней мере из-за того, что он был низеньким, пухлым мальчиком, который не умел драться: каждый раз, когда ему давали, пускай, обычную пощёчину, из глаз лились слезы, и доносился режущий уши вой. Таким образом, физически он был слаб, хоть и мог оставить грязный след в чьей-то психике, если бы очень захотел (как было с Хейди, например). Ну, а люди же такие, что судят конфетку по обёртке, так что даже неконтролируемая агрессия мальчишки не особо то внушала страх — её принимали за детскую капризность. Сторониться Картмана не от отвращения, а от страха, стали уже позже — когда в конце подросткового возраста он вытянулся и стал похожим на какого-нибудь Халка, а детскую злобу в глазах заменила холодная ненависть и пронизающее насквозь презрение. Кажется, даже Стэн и Кенни старались пропускать колкие шутки в сторону Картмана, несмотря на то, что он был более менее дружелюбен к нам. Это если сравнивать с другими. Да, он был по своему дружелюбен даже ко мне (это не значит, что шутки про мою национальность, внешность и характер пропали). А это по той неогласимой причине, которую мы оба знали. В десять лет я не боялся его по тому же поводу, по которому не боялись и другие: я знал, что такой, как он, многого мне не сделает. Конечно, после случая со скормлением собственных родителей сводному брату уже стоило пугаться, но как-то не получалось, вспоминая, что это всё тот же маленький мальчик, которого забавляет туалетный юмор, и который играется со своими игрушками на заднем дворе, озвучивая их писклявыми голосами; тот же мальчик, который переодеватся в енота, смешно бегая по крышам; тот же мальчик, который пытался взлететь, смастеря крылья из картона. В четырнадцать лет, когда я проводил своё свободное время за какой-нибудь художественной книгой и как-то незаметно попрощался со своим детством, в четырнадцать лет, когда я начал наблюдать за окружающими, я не боялся Эрика Картмана уже по другой причине. Картман никогда не был таким уверенным, стойким, непоколебимым, каким показывал себя. Это всё — лишь идеальный образ, который строился годами. Рос он без отца, а мать не занялась воспитанием, во всем потакая своему "поросёнку". Эрик вышел за грани дозволенного буквально сразу же. У него был выбор: как начать свою жизнь, как вести себя с окружающими, как относится к людям и к самому себе. И, пожалуй, он выбрал самый худший вариант — ненависть. Картман ненавидел всех вокруг, принижая по рассовым признакам, особенностям, увлечениям, мнениям... Стоило найти хоть какую-то крошечную деталь, за которую можно ухватиться, а потом уже раздуть до таких масштабов лишь для того, чтобы бесконечно унижать. Не важно, верили ли другие, главное, что сам Эрик верил в то, что он выше, лучше, в то, что значит больше других. И так он жил: от одного объекта самооутверждения до другого. И одним из таких объектов был я. Я доставлял ему, очевидно, особое удовольствие, как-то смог уместить в себе всё то, что он ненавидит: еврейская национальность, рыжие волосы, корни из Нью-Джерси. Думаю, что, возможно, я и установил эти "стандарты для ненависти" когда-то давно, став его мишенью, чем, конечно, подвёл остальных ни в чем невиновных рыжих евреев из Нью-Джерси. Уж простите. К тому же, я довольно вспыльчивый и не отказывался отвечать на его оскорбления своими. Так мы и создали особенную, довольно нездоровую химию взаимной ненависти. Картман только и искал повод, чтобы опустить меня, разозлить, расстроить, сыграть на моем вечном чувстве вины. И всё бы ничего, да вот только я начал осознавать, что из удовольствия это вылилось в какую-то стабильность, зависимость. Я имел особую ценность для Эрика — всегда был тем, на кого он мог вылить свою обиду и злобу, даже если они и вовсе не относились ко мне; всегда был тем, кого можно было обвинить в своих страданиях, словно я сам бог, который их шлёт ему. И если бы я всё таки отвернулся от него, ушёл, наплевал, прекратил участвовать в нашей игре, Картман бы по настоящему страдал, словно у него отобрали любимую куклу. Ну, или же подопытную крысу. Так почему же в его очи на смену пламенной обиды пришла холодная ненависть? Потому что Эрик наконец признал, что ненавидит не только всех, но и себя. И сколько бы он не пытался доказать себе, что он один такой у себя, любимый, прекрасный, богоподобный — это всё не работало. В душе по прежнему была пустота, которую он заклеивал своими издевками лишь на некоторое время. Картману никогда не было достаточно, ему всегда нужно что-то большее, что-то, что смогло бы заткнуть бушующую неудоволетворенность в собственной личности раз и навсегда. Я всё это понимал, поэтому и вдруг резко поменял своё отношение к нему — потому что осознал его кризис идентичности задолго до него самого. А он лишь как-то непонимающе смотрел. Ну, а когда сам всё понял (это было нельзя не заметить), то и осознал причину перемены моего поведения.  Эрик был благодарен за то, что я столько времени помогал ему, хоть и весьма странным образом, чувствовать себя уверенее. Благодарен за мою уязвимость в его сторону и за молчание: я никому не говорил о своих мыслях по поводу него, даже Стэну, с которым делюсь всем подряд. Ну, очевидно, "спасибо" не было озвучено в слух, но и не было спрятано: Эрик стал относиться ко мне чуть бережнее — проще говоря — в его случае это не делать вид, что я последний кусок дерьма, который уже давно было пора сжечь. Он всё ещё обзывал меня, но скорее не со злобой, а просто для вида, по привычке. Кстати, это же произошло ещё до громадного анализа, нет? И так, после всей этой "драмы" Картман стал более спокойным, не таким вспыльчивым. Картман вёл себя отстраненно, но при этом всегда был как-то напряжен, словно в любой момент был готов напасть на добычу. Открытая агрессия всё ещё имела место быть, но её тесной "соседкой" стала пассивная агрессия, что тоже было довольно жутким. Кстати, я тоже стал поспокойнее. Как оказалось, не только я имею такое огромное влияние на Эрика, но и он на меня. Я, конечно, знал об этом, но не думал, что мы настолько зависим друг от друга. Что-то меняется в Картмане, так это же меняется у меня. Ну дела. Как-то раз, пытаясь заснуть, где-то внутри меня появилась мысль: не может же быть такого, чтобы только я знаю Картмана, как собственные пять пальцев? Если между нами такая связь, то наверняка же и он пробирался внутрь меня? Картман неплохо разбирается в людях, раз всегда знает, куда нужно надавить — очевидно, это для него не станет большой задачей. Значит, всё это время я думал, что такой умный, узнал фундамент личности самого Эрика Картмана, а он, оказывается, видимо, сделал то же самое со мной, но ещё когда-то давно, просто я этого не заметил? До чего же я был наивен, вот же сволочь! И после этой спонтаной, но такой важной детали, я вновь начал копаться в воспоминаниях. На самом деле, это очень истощает, потому что по собственному опыту я знаю: не всегда так легко найти определенную нить прошлого, в которой будет нужная тебе информация. Да что там нить, такое не может состоять из однюсенькой нитки, очевидно, что там целый запутанный клубок, так хорошо спрятанный Картманом. Почему я вообще надеялся, что хоть раз выиграю его? С этим ублюдком ведь по другому не бывает — радуешься, что добежал до желанной ленты, остался ещё один шажок, а тут, откуда ни возьмись, мчится Картман прямо перед твоим лицом и рвёт столь желанную ленту, хитро улыбаясь. Так когда же это могло случиться? Когда я закончил своё, так называемое, расследование, то начал по другому вести себя по отношению к Эрику: стал не таким грубым, колким, наверное, даже немного ласковым, мать его, потому что знал, что этот придурок нуждается  во мне, сколько бы ни отрицал. А Картман ни разу не изменился за всё это время, всё так же непоколибимо обзывал меня, не стыдясь этого. Хотя... Я вроде упоминал, что в какой-то момент оскорбления перешли скорее в колею, мол, "детских обид уже особо-то и нет, но я всё ещё буду называть тебя грязным Жидом, просто из-за привычки, переживёшь как-нибудь". Вроде это произошло ближе к тому времени, когда нам обоим было по тринадцать лет. Мы всё ещё ссорились и спорили, наверное, просто по обыдености наших отношений. Хотя, могу уверено сказать — в этом плане мы неплохо эволюционировали. Споры больше походили на полноценные дискуссии, могли длиться днями, потому что мы оба собирали факты и информацию о той или иной теме. Хоть Картман и не особо парился по учебе и не гнался за хорошими результатами, как я, а мальчиком глупым не был. Да и споря с ним, стоит быть готовым, что вдруг твоя действительно правильная точка зрения станет неправильной за короткий промежуток времени. С Эриком за последние года два у нас были странные взаимоотношения: он то приближается, то отдаляется, то приближается, то отдаляется...Неужели он просто боялся близости? Или это я уже не в своём уме? В настоящее время, когда между нами висит его секрет, у нас появилась ещё одна особенность — мы начали общаться взглядами. Я не редко читал и слышал, что взгляд может о многом говорить, да вот только не думал, что это действительно работает на практике. М-да уж, Эрик Картман творит чудеса. Честно говоря, первое время это было неловко, но я быстро принаровился. Мне даже нравится, в этом есть своя фишка. Просто не понимаю: когда он мог успеть во мне полазить? Точно не до одиннадцати-двенадцати лет, мы все были несмышленышами, это и так понятно. Вот умора будет, если окажется, что в то же время, что и я разбирался в нем. Тогда, получается, что мы оба вместо того, чтобы заниматься собой, занимались друг другом. Звучит кошмарно. Ну, нет, быть такого не может. Хоть что-то бы его выдало, потому что я, к примеру, чтобы всё разузнать предельно точно, посвятил этому не мало времени: тщательно смотрел за выражением лица Эрика, когда речь "случайно" заходила о более глубоких темах, за его движениями, голосом. Иногда он меня ловил на этом и смотрел в недоумении, своим фирменным взглядом "какого хуя?", но я лишь отводил взгляд, в который раз убеждая себя, что стоит потерпеть, и результат мой оправдает себя. Наверное, это действительно произошло где-то к тринадцати, когда Картман перестал на меня по детски дуться за несущественные мелочи и начал принижать не в знак обиды, хотя, вроде, не очень то блистал таким обновлением, что меня смутило и одновременно доказывало, что это вряд-ли какой-то заговор против меня. Но это произошло как-то плавно, я не задумывался, что это значит что-то больше, чем "вдруг сменившееся настроение Жиртреста". Даже Стэн упоминал когда-то, что Картман не так зол ко мне, как раньше. Хорошо, к примеру, он выпотрошил меня наизнанку в тринадцать. О чем он мог догадаться, и что могло бы поменять его поведение? Я знаю, что такой путаницы в голове, как у Картмана, у меня точно нету. До конца в себе я, конечно, не разобрался, но опять же в несчастные четырнадцать лет (за что всё произошло именно тогда?) я узнал большую часть своих проблем. Но какое ни какое понятие о своих тараканах имел и ранее, конечно. В отличии от Эрика, у меня нету какой-нибудь ужасной тайны или какой-нибудь штуки, которой я себя обманываю долгое время...Нет же? Я перфекционист и моралист до мозга костей. И мою нездоровую тягу к этому скрывать сложно, так что, это слишком очевидно и это можно откинуть. Ну, тогда он мог догадаться кое о чем раньше меня. Я ведь тоже в какой-то степени нуждаюсь в Эрике. Немного противно осознавать, что я так же выливал на него свою агрессию, потому что на других не мог. На Стэна я никогда не срывался, портить отношения точно не хочется, то же самое и с Айком. Агрессировать на мать — самоубийство, тут больше нечего сказать. Кенни? Кенни мы всегда как-то вытесняли и не впускали в наши общие и личные проблемы. Насчёт первого мы перегнули, признаю, сейчас уделяем этому больше внимания. Я с Маккормиком не сильно близок, хоть и питаю к нему только хорошие чувства, не хочу на него вымещать свои психи, конфликтов в конченной семье и так бедняжке явно хватает. Остаётся сволочь Картман, который порой раздражает одним своим присутствием. Конечно, я выбрал его — не обидится же, а сам ответит со злобой в пять раз больше моей, так что мучиться от угрызений совести я точно  не буду. Мы действительно помогали друг другу. Мне становилось лучше после моих эмоциональных всплесков, и Эрик тоже был какой-то довольный, хоть, конечно, и не отыгрывался на мне так, чтобы ему было достаточно. Вау, какая прелесть, выливаем друг на друга всё то дерьмо, которое копится внутри! Чтож, как я там говорил, если бы он вышел из нашей игры, я бы тоже страдал, как сука, и ходил бы весь нервный, огрызаясь на всех подряд. Молодец, Эрик Картман, что сказать, снова нагнул меня. Наверное, ещё догадался, что по ночам не сплю из-за навязчивых мыслей. Я, конечно, с детства не могу держать всё в себе, если в чем-то облажался, вот только даже Стэн не знает, насколько это серьёзно. Если меня что-то тревожит, беспокоит, то меня начинает всего потрошить изнутри, всё дёргается, руки потные, безостановочная тахикардия; я не могу нормально спать, а параноидальные мысли съедают меня заживо, как ебучие проголодавшиеся канибалы. Между прочим, для этого не всегда нужен какой-то уж очень существенный повод. Я до сих пор помню, как Эрик застал меня во время нехилой панической атаки. Это было ночью: Картман залез в мою комнату через окно — он уже профессионал в этом. Ему нужен был номер одной популярной девчонки, который я записал в свой ежедневник и который я выиграл, вытянув бумажку из шляпки во время одного конкурса. То, что честность моего выигрыша Эрика не остановила — не удивительно, он всё равно собирался достать номер, мне даже кажется, просто для галочки или чтобы насолить мне. По правде, мне он не очень то был и нужен, но узнав, как он ценен для некоторых пацанов, я даже начал гордиться такой случайной удачей. Чего не ожидал Картман — так это увидеть согнувшегося заплаканого врага дества, ритмично вырывающего себе волосы. Я вздрогнул и обернулся на внезапный шум. Картман стоял в ступоре. — Ебать, — тихо сказал он и как-то неуверенно подошёл ко мне. Я просто замер, не до конца осознавая, что вообще происходит. Эрик потрепал меня по голове. — Ну, ты же не принцесска и не участница "Мисс Соединенные Штаты", чтобы плакать по миру во всем мире, — спкойно сказал он, а я только сильнее заревел, закрыв руками лицо. Картмана ещё тут мне не хватало, будто. — Чего ты, всё хорошо будет, успокаивайся. Эрик явно был растерян: он, как бы, пришёл за грёбаным номером и, очевидно, не собирался тут задерживаться, быстро заполучив желаемое. Картман сел рядом и положил одну руку мне на плечо, кровать скрипя прогнулась под его весом, и Картман заматерился себе под нос. Я сначала улыбнулся, надеясь, что этого не будет видно за руками, но тут же предательски захихикал. — Смешно ему, —  Картман закатил глаза. Тревога начала отступать по тихому, но всё ещё было каким-то размытым и не очень привлекательным. Хотя, странно, что тревога не прибавилась, это же Картман, он потом может рассказать всем, что "застал плачущего Жида, представьте себе". Мы так молча посидели ещё минут пять, рассудок почти пришёл в норму. И вдруг мне стало неловко. — Картман, твою мать, что ты тут забыл вообще? — я убрал его поглаживающую руку и с непониманием уставился, когда осознал, в каком довольно странном положении нахожусь. Глаза у меня всё ещё красные и опухшие, но выглядел я явно адекватнее, чем некоторое время назад. — За номером Кристи пришёл, зачем ещё? — Так уж и быть, дам, только проваливай наконец, я спать хочу — потерев переносицу, я встал с кровати и подошёл к тумбочке. Открыл полку, достал синий блокнот в линеечку, долистал до последней страницы, вырвал номер и протянул Картману. Тот нахмурился. — Ты наизусть уже выучил, что ли, чтобы так спокойно отдавать? — улыбнулся Эрик, смотря то на ценный клочок бумаги, то на меня. — Да не всралась мне эта Кристи, — безразлично сказал я уставшим голосом. — Ну-ну, как знаешь, даже не проси потом. Всё, не рыдай по хуйне, еврей, — Картман направился к окну, но прежде чем скрыться, дал мне слабый подзатыльник. Последняя его фраза раздалась уже снизу. — Gute Nacht Prinzessin. Думаю, что он тогда действительно пытался поддержать меня, а не просто сидел, чтобы получить номер без каких-либо проблем, по крайней мере, хочу думать. Не может же он быть настолько придурком, верно? Но эта ситуация произошла уже после изменения отношения ко мне, в лет четырнадцать, и, кстати, до того, как я завершил свою криминальщину касаемо Картмана. Так что, если он догадывался о моих тиках — я просто дал ему убедиться в этом наяву. А Эрик догадывался, не сомневаюсь. Я сейчас вспомнил, что он порой шутил про мои погрызаные ногти и трясущиеся руки, но только когда мы были наедине, а это не часто, к слову. А шутил как-то странно, не чтобы задеть или поприкалываться, а вроде "ну да, похуй ему, а завтра с мясом вместо пальцев придёт". Как-то даже грустно звучит, ну или ладно, просто реалистично, от того и грустно. И этого должно быть вполне достаточно, чтобы понять, что Эрик знал. Я промах. Картман мог использовать эти знания в качестве нового повода для издевательств или придумать что-то такое, что бы действительно вместо пальцев мясо осталось, зная мою слабость к этому. Но не стал. Жаль меня стало, что ли? Сложно поверить, что он имеет хоть какое-то понятие об этом слове, но других причин я по просту не нахожу, да и вряд-ли найду — вспомнился мне один случай. В один день я пришёл со школы, поднялся в свою комнату и, как обычно, стал разбирать рюкзак. Да вот наткнулся на то, чего у меня точно лежать не должно было — заживляющую мазь. Я посмотрел на логотип: впервые такую вижу, хоть я и частый посетитель аптечек и магазинов со средствами гигиены. Первая мысль, что мне пришла в голову, что это, должно быть, сюрприз от мамы — она недавно спрашивала про мои увечия. Я, конечно, сказал, что у меня есть чем мазаться, но если не смотря на это она всё равно купила мне мазь — я бы не удивился. Но повертев немного в руках и наткнувшись на производство я понял, что это точно не мать. Германия. После того, как её высыпало от одного тональника немецкого производства, она решила никакой косметики и средств от этой страны не покупать. Так радикально относиться к чему-то может только моя мама, а от своих принципов она никогда не отрекается, так что её кандидатуру на тайного благодетеля смело можно отбросить. Я решил пока забить и посмотреть, что вообще представляет из себя эта штука, как разгадка о дарителе сама ко мне прибежала. Открутил круглую крышку, но услышал какой-то шелест. Из внутренней стороны выпала маленькая бумажка, а на бумажке написано "Чтобы не сдох". Я потупился пару секунд, смотря на записку, а потом глупо улыбнулся, почесав голову. Личность Тайного Санты очевидна. Происшествие это было странным, и от чего-то мне не хотелось о нем думать. Видимо, настолько не хотелось, что я только сейчас могу собрать весь пазл и понять, что Картман не только беспокоится обо мне, но и даже заботится. Брофловски, так ты тоже, вообще-то, близости боишься, раз так бежал от этих мыслей. А Картман больше ни о ком так не волнуется. Не дарит какие-то сраные мази, не успокаивает ночью, не даёт срываться на себя, не общается взглядами, не продумывает гениальные планы, лишь бы обратить на себя внимание одного конкретного человека. То есть — меня. Лишь меня. Слишком лично и слишком смущающе. Это всё только из-за того, что Эрику нужен кто-то, кто бы скрасил его скучные дни, а я просто был выбран для таких эгоистичных целей? Это вообще мог быть не я, а какой-нибудь Кенни, но так случайно получилось, что я оказался в его поле зрения? Ему нужен кто-то рандомный или именно я? Ведь именно я — тот, кто смог бы заполнить его неудоволетворенность в этом грешном мире раз и навсегда? Эрик Картман, ты же не просто наслаждаешься, а наслаждаешься мною? Умоляю.