Сон перед оранжевым солнышком

Медсестра сказала, что в моей крови были обнаружены абсолютно все вещества. Она стояла слева от койки, и было не очень понятно, к кому именно она обращалась, но, похоже, мой ответ всё-таки требовался – и я декламировал, встав прямо на матрасе в полный рост, что это неудивительно, ведь я гуляю, словно куст, по всем метафизическим полям, так что всё нормально и естественно. Воцарилась пауза – то ли и впрямь всё затихло, то ли никому уже не было до меня никакого дела, – и я, обнаружив, что так и поднялся, будучи закутанным белой больничной простынкой, спрыгнул с койки и отправился на выход из палаты в коридор. Простыня развевалась робким неполноценным плащом, а стены были почти даже приятные, не ядрёно-зелёные. Один раз сбоку был лифт, куда затискивались люди, а мне туда было не надо. И так как коридор вскоре надоел, а лестницу я так и не нашёл, пришлось дойти до самого его конца и воспользоваться окошком: две стеклянные дребезжащие форточки друг за другом, на подоконник – и вниз, благо, что второй этаж, – удобно в прохладу да на влажную траву прыгать босиком. Поправив простыню на плечах, я пролез через зелёные кусты к простенькой ограде, перемахнул через неё и оказался около очень родной и знакомой девятиэтажки. Покрасили её в бело-оранжево-красный зачем-то, а зачем - никто и сам не знает. Дом-то поменялся и всё ещё стоит, да так хорошо, что уже несколько лет узнаваем, но зачем красили, до сих пор никто и не выяснил. На прохладном ветру снова пахло свежестью и то ли маем, то ли июнем, но отнюдь не надоевше, и почти не было людей, хотя стояли то ли сумерки, то ли просто пасмурный день. Хорошее, такое хорошее нескончаемо облачное текстурное небо. Пора было проваливаться, и я провалился. А потом воздух был уже совсем другой. Ни хороший, ни плохой – тоже улица, – но другой. Более тёплое освещение, более золотистое небо, и тоже, кажется где-то вдалеке плыли облака – это, скорее, интуитивно ощущалось. И всё сводилось к какой-то деревянной парковой скамейке, хотя вокруг, казалось, были какие-то невысокие здания. Такие разные здания, но составляли удивительный сплошняк, почти серое поле. Я проснулся в незнакомом месте и решил больше никогда не просыпаться в знакомых местах. Сорвал с ближайшего куста плотный, как искусственный, зелёный листик и пошёл куда-то по мощёной дорожке посреди других таких же кустов. Людей снова почти не было. Только справа на выступе одного из сливающихся в подогретую солнцем серость зданий кто-то, кажется, помахал мне, но я не отвечал, – может, это не мне было. Вообще, похоже, там бродили рабочие, занятые совершенно своими делами. Простыни на плечах уже не было – где-то осталась, но не на мне. Немного жалко. Прямая улица только сохраняла вид прямой, а на деле начала закручиваться, как красно-жёлтая карамелька со спиральным узором, и я занырнул в ближайшую тень переулка. Там уже была почти ночь, совершенно другое освещение – в сине-фиолетовых тонах – шум и много всякого движения. Я пошёл знакомиться с девочками-кошками, стоявшими у кирпичной стены, синеватой в местном свете. Оказалось, что мы все уже давно знакомы, а масса всего этого движения вокруг – то же пространство, но и в нём иногда кто-то появляется и тогда тоже приходит, но об этом никто ничего точного не знает. Девочки-кошки мягкими лапками с аккуратными, чуть загнутыми, коготками, направляли по стене мою руку и учили искать скрытые проходы. Сам почувствую, когда нащупаю, говорили. И впрямь – я и сам всё почувствовал и даже увидел: в какой-то момент вокруг кисти правой руки, приложенной к стене, появилось ярко-голубое свечение овальной формы, после чего часть стены под рукой стала прозрачной и продлилась вглубь себя же длинным узким коридором. Казалось, он совсем зазеркальный – цвета были, как и снаружи, в переулке, – и многократно отражался с разных сторон мой силуэт, вот-вот готовый побежать внутрь. Я поблагодарил своих знакомых и действительно туда побежал. Эхо моих шагов шлепками, словно в замедленной съёмке, летало по коридору и доносилось со всех сторон. Такая же мощёная поверхность, как и в переулке, вот только стены и всё остальное – зазеркальное, однако моих силуэтов было так много, и сами они передвигались так размыто, что толком их было не разглядеть, хотя, впрочем, было не до этого. Как закончился коридор с голубоватым свечением и зазеркальями, не помню. Всё как-то неожиданно остановилось, и только горячий пустынный ветер немного дул на громадном пространстве. Было ясное и голубое, словно не прогрузившееся детально, небо, совершенно не интересное своей однообразностью, а вокруг, среди запесоченной сухой почвы и редких кустиков, стояло ослепительно-белое здание, состоящее из двух этажей. Окна в нём были во всю стену, а сами этажи – несколько метров в высоту. Казалось, ничего там внутри не было, кроме таких же гладко-белых, как стены, тонких колонн и серого пола. Здание стояло совершенно одиноко, и только разноцветные мельтешащие флажки на высоких столбах как-то разбавляли пустынный пейзаж. Вскоре появились люди – откуда-то из-за небольшого лысого холма появилась толпа из множества бегущих людей в разноцветных одеждах, точно таких же ярких и мельтешащих как флажки. Толпа стремительно перемещалась вытянутой стайкой, при этом почти не издавая шума, направилась к зданию – большие прозрачные двери в торце уже оказались открытыми, –пробежала его насквозь, сделала ещё один круг и после этого люди, совсем перемешавшись, начали кружить уже не вокруг стен, а просто сбоку, словно на школьном стадионе без самого стадиона. А в здании опять стало пусто, без всякой мебели или хотя бы каких-то комнат. Мне хотелось его разглядеть, но всё было настолько пусто и понятно, что я начал пятиться спиной, чуть только подойдя. Спина почувствовала что-то твёрдое. Я обернулся и увидел облезлую, едва зелёную ограду какого-то гаражного кооператива, — заброшенного, скорее всего. Место показалось мне очень знакомым, и я пошёл вдоль этого забора искать лазейки или иной вход. Рядом с забором гуляла пыль, смешанная с лёгким песком, и иногда росла хлипкая трава, чуть колышущаяся на ветру. Ветер этот почти не давал прохлады, а место узнавалось всё больше и больше. Наконец в заборе нашлась одна отогнутая палка близ зелёной стены по ту сторону, и там мне удалось пролезть, чтобы затем протиснуться между двумя гаражами и выйти в своеобразный лабиринт из забора, ржаво-зелёных стен и облупленной выцветшей штукатурки. Ходить в этом месте можно было исключительно тихо и вслушиваясь во что-то, хотя ничего, кроме ветра, слышно и не было. Вопреки этому, почти не глядя вперёд, в бесконечный прямой проход меж гаражами, не видимый полностью из-за светлой песчаной дымки, я начал ускорять шаг, почти переходя на бег. И никого, и так тихо, и так знакомо – сколько раз доводилось тут бывать, но выбираться каждый раз интуитивно. Под ногами, почти не издавая звуков, чувствовались припорошенный песком старый асфальт и небольшие камушки. По бокам, с обеих сторон, если смотреть поверх крыш, в рваном ритме мелькали высокие прутья когда-то зелёного забора и разнообразные трубы-вентиляции с козырьками, торчащие из крыш и напоминающие маленькие домики. Когда-то я здесь от кого-то убегал. Когда-то наоборот. А сейчас – просто иду ускоряющимся шагом, почти лечу, дальше. Раньше здесь было больше поворотов. Но ничего, они всегда появляются, если достаточно времени побродить туда-сюда. Они всегда появляются. Как и гаражи без номеров, как нерегулярные прутья забора, постоянное мелькающие где-то чуть поодаль. И чист воздух, и вместе с тем не видно, что вдали, из-за светлой неколебимой дымки… … … … Тишина опостылевшего раннего утра в равнодушно-беспощадном оранжевом свете стен. Медленно сажусь на кровати. Перед лицом свисают тёмные пряди. Оборачиваюсь и вижу за окном раннее, температурящее рыжим солнцем утро. Никому не нужное, болезненное, с вымершими звуками. Неприятное удушливое тепло. Шея липкая, что чувствуется даже без прикосновений. Ноги саднят от бёдер до колен недавними порезами и зудящими корочками от чуть более старых. Невольно представляется запах ранки, с которой только сняли пластырь. Тело. Тело школьницы, которая режет себе ноги почти каждый вечер перед сном и которая снова путешествовала во сне, да притом не от своего лица. Отвратительный возраст, до боли классический и прозаичный, когда любая эмоция по умолчанию заезжена и любое переживание по умолчанию типично, когда любые слова об этом даже собой же воспринимаются с мерзким снисхождением и любое искреннее слово о своих чувствах по умолчанию звучит лживо и надуманно. Ничего не существует. На ногах короткие красные и бордовые полосочки. Одеяло скомкано. Разгорающийся оранжевый свет на руках и на радужке. Вина за всё, сотворённое с этим телом. Бесцельное зудящее раздражение изнутри. Июль 2021-ноябрь 2022