Только ветер

Каэдэхара Кадзуха хочет банального спокойствия. Тишины. Одиночества. Чтобы можно было подумать. Шумный кафетерий к этому не очень располагает. «Да пошёл ты!» — вот что Томо сказал ему тогда. «Да пошёл ты!» — эхом раздаётся в ушах до сих пор. Сказал и лишил Кадзуху любой возможности извиниться или помириться, легко и изящно поставив точку в их отношениях. Нет, Томо не переехал и не поменял номер телефона, и даже не отправил Кадзуху в чёрный список во всех соцсетях. Томо перерезал вены. Да, он всегда отличался умением выходить победителем из любого спора. Он оставил Кадзуху одного разбираться со всем тем дерьмом, которое свалилось на него, — кажется, это называют жизнью. И тот справлялся довольно неплохо — ровно до того момента, как Нин Гуан заявила: — Я не могу больше смотреть на то, как ты губишь своё блестящее будущее, дорогой. Как насчёт учёбы? Возможно, так ты отвлечёшься и заодно получишь степень… Он дальше не слушал: все идеи Нин Гуан, даже предложенные таким мягким тоном, считаются законом. Спорить с матерью (формально мачехой, но какая разница?) — себе дороже, уж она получше Томо разбирается в дискуссиях. Так он тут и оказался. Сидит в кафетерии за круглым столом и пытается улыбаться новым и старым знакомым. «О, Кадзуха, ты решил продолжить учёбу!» «Кадзуха, я слышал новости… Мне очень жаль…» «Как ты справляешься?» «Кадзуха! Я рада тебя видеть, как лето?» Просто замечательно. — Эй, Каэдэхара! — хлопок по плечу. — На тебе лица нет. — Здравствуй, Хэйдзо. Важное примечание: если вы хорошо знакомы с Сиканоин Хэйдзо, вас, вероятно, удивляет спокойствие Кадзухи и вы готовы списать это на суицидальные наклонности, потому что… Ну, вы хорошо знакомы с Хэйдзо. Нет, он совсем не плохой парень и не дурак — у него пытливый ум, отличные оценки и потрясающие организаторские навыки. А ещё Хэйдзо — самый активный активист из всех возможных активистов, каких только можно встретить в Тейвате. И именно поэтому все, кроме, пожалуй, любопытных первокурсников и Кадзухи, обходят его за пару десятков метров. Но дело вовсе не в том, что Кадзуха согласен на любые пытки и добровольный выход из окна, а в том, что он не просто хорошо знает Хэйдзо — лучше всех. У него иммунитет. Уж за четыре с половиной года не мог не выработаться. — Ну как ты? — Хэйдзо садится рядом, и его лицо становится совершенно серьёзным. — Дай угадаю: ты не собирался приходить, но Нин Гуан решила проследить за тобой и вытащила тебя из дома? В яблочко. — Порой я поражаюсь твоей проницательности, — краешком губ улыбается Кадзуха. — Так и было, только вытащила меня не она, а… — А одна из её Бай, — заканчивает за него друг. — Всё как обычно. Бэй Доу ещё в командировке? — Кивок. — Где на этот раз? — В Сумеру, кажется, там что-то с фармакологией, — задумчиво трёт переносицу парень, вспоминая, что все эти дни в их просторной квартире живёт маленькая и молчаливая Ци Ци — дочь Бай Чжу, делового партнёра его матери. — Они вроде должны вернуться через неделю. — Понятно. Ты, кстати, не ответил на мой первый вопрос. Как ты? Кадзуха смотрит на него взглядом «сам-догадайся-как-я-ты-же-не-идиот», но Хэйдзо, как всегда, нужен ответ. И только Каэдэхара открывает рот, как… — Кадзуха! Хэйдзо! — мельтешащее розово-красное пятно поочерёдно обнимает и чмокает их в щёку. — Я скучала! «Пятно» опускается на стул рядом с ними, ставит на столик огромный стакан кофе и ещё более огромный и ужасающий (в отличие от мятно-клубничного латте) кодекс. Янь Фэй — да, это она, и Кадзуха соврал бы, если бы сказал, что не рад её видеть в реале, а не на экране ноутбука, — делает глубокий вдох и смотрит на них попеременно с сестринской нежностью. — Привет, — улыбка на лице Кадзухи становится просто неприличной по меркам человека, который ещё пару часов назад с интересом читал статьи о разных способах самоубийства. Нет, он не станет. Не потому, что это грех или ещё что-нибудь. А потому, что ему не хочется, чтобы его близкие страдали так же, как он сам. Испытав всё это на своей шкуре, ни за что в жизни не пожелаешь даже врагу такое. Кадзуха просто не хочет, чтобы очаровательное лицо Янь Фэй кривилось от слёз, а всегда горящий взгляд Хэйдзо потух. Или чтобы Бэй Доу и Нин Гуан тихо плакали на кухне в оглушительной тишине, не понимая, как могли допустить трагедию. Каждый раз, когда прокрадывается подобная мрачная мысль, он представляет во всех красках эту картину. Становится немного легче. Самую малость. Он не знает, как отвечать на вопросы друзей и как описать своё состояние. Ему потребуется не один месяц и не одно лето, чтобы пережить эту ситуацию, перемолоть все свои мысли и смириться. Все это понимают, но продолжают спрашивать. Все, кроме, разве что, мамы. Бэй Доу — поразительная женщина, сочетающая в себе деловую хватку, манеры пьяного пирата и настоящую материнскую нежность. Она воспитывает его с десяти лет и за всё это время ни разу не попыталась ограничить или отругать. Хочешь проколоть губу? Да пожалуйста. Покрасить волосы в белый? Легко. Сделать ещё и красную прядь? Давай я тоже сделаю. Напился на первой в жизни тусовке? Ну, со всеми бывает, надо будет научить тебя пить. И так во всём. Она удивительным образом считывает все его настроения и даже мысли, поэтому первые несколько дней вообще не трогала. Позволила ему пережить шок в своей комнате в окружении стольких воспоминаний. На похоронах она держала его за руку и молчала, не мешая Кадзухе прощаться с человеком, который значил для него так много. И только спустя пару недель она пришла к нему и сказала слова, которые Кадзуха хотел бы выбить на рёбрах рядом с буквами B и N: — Ты имеешь полное право скорбеть по нему. Ты можешь делать это столько, сколько тебе нужно, чтобы справиться с этим горем, но это не может быть вся твоя жизнь. Возможно, это прозвучит цинично, но умер он, а не ты. У тебя ещё есть время, и ты не должен тратить его на скорбь. Тогда жизнь потеряет свою ценность окончательно. Да, мам, это звучит очень цинично. Эти слова возымели свой эффект — по крайней мере, Кадзуха уже не хочет умереть. А это можно считать достижением. Томо умер в начале июля, ровно после выпускных экзаменов и до получения заветного диплома бакалавра. И все оставшиеся два с половиной месяца до начала учёбы Хэйдзо и Янь Фэй своими методами пытались вернуть его к жизни. Хэйдзо таскал его на квизы и квесты, пару раз отвёз на побережье, где они сидели под зонтиками и «созерцали красоту природы» (цитата Кадзухи), и даже затащил на какой-то фестиваль уличных театров, с которого они уходили слишком радостными. Янь Фэй ещё в середине июня уехала в научную командировку, поэтому организовала дистанционную поддержку и вызванивала его раз в пару дней, чтобы узнать, как он себя чувствует, и рассказать несколько забавных случаев из своей практики. Справедливости ради это чаще всего срабатывало, и отключался Кадзуха обычно посреди ночи и с довольной улыбкой. — Эй, всё хорошо? Ты какой-то очень… Задумчивый, — прохладная ладошка Янь Фэй накрывает его руку, девушка с беспокойством заглядывает в глаза. — Да, всё в порядке, — он кивает. — Ты минут десять смотришь в одну точку и ни на что не реагируешь, — хмыкает Хэйдзо. — Хочешь поговорить? Кадзуха мотает головой. Ему нужно немного тишины и немного спокойствия, чтобы снова прийти к душевному равновесию. Он встаёт, чувствуя на себе взгляды друзей, слабо улыбается и стаскивает со спинки стула сумку. — Я пойду, ладно? Хочу немного подготовиться к занятиям. — Кадзуха… — тихо зовёт Янь Фэй, и он поворачивается к ней. — У тебя на щеке слеза.

***

Он заходит в уборную, нервно смотрит на своё отражение и обдаёт лицо холодной водой. Такое случается не впервые за последний месяц: уже дважды Нин Гуан замечала странные слёзы. Психотерапевт, которого она ему нашла, нараспев говорит о том, что у Кадзухи ПТСР — посттравматическое стрессовое расстройство — и так называемая вина выжившего. Парень никогда не интересовался подобной темой, однако ему казалось, что такие диагнозы ставят военным или жертвам терактов, но точно не тем, чей парень покончил с собой после ссоры. — Эй, чего ты тут застыл? — грубый голос и такой же грубый тычок под рёбра. Ай. Кадзуха мотает головой и оборачивается на звук: невысокий, примерно как он сам, парень смотрит на него исподлобья, недовольно хмурясь и поджимая губы. — Ну? Долго меня ещё рассматривать будешь? Отойди, кретин. — Хорошо, — Кадзуха любезно улыбается и собирается отодвинуться, но… Но иногда воспитание Бэй Доу даёт о себе знать и затмевает даже наставления Нин Гуан. — Только попроси нормально. — Чего? — Просто вежливо попроси меня отойти. Это не так сложно, как тебе кажется. — Придурок, — выплёвывает незнакомец и сильно толкает его в плечо, прежде чем выйти. «Или всё-таки сложно», — усмехается про себя Кадзуха. Он всё ещё взвешивает все за и против, думает, стоит ли улизнуть с пар в первый же день, но вспоминает Бай Вэнь, которой сильно влетит, если она не уследит за ним. Поэтому на пары всё-таки придётся идти. Нин Гуан, в отличие от своей супруги, проявляет заботу иначе. Внимание, деньги, материальное благополучие, хорошее образование — всё это относится к её языку любви. Сначала от этого страдала только Бэй Доу, которая с лёгкой руки главы местного правительства получила в подарок новую машину и дорогущую технику в офис, а потом Нин Гуан добралась и до приёмного сына (только по бумагам, любит она его как родного), одарив его новым планшетом, личным водителем и красивой акустической гитарой. Уже после, когда они все съехались, а Кадзуха подрос, она организовала ремонт, кучу поездок и курсы с носителями языка. Даже на занятия по фехтованию и живописи его отправила, правда, ненадолго. Но потрясающая катана с индивидуальным дизайном по-прежнему висит на стене в его спальне. У такой любви есть небольшой минус, с которым Кадзуха научился жить, — кажется, психологи это называют гиперопекой. Нин Гуан крайне важно знать, где он, с кем он и в порядке ли, поэтому теперь, когда он в таком уязвимом состоянии, её обеспокоенность граничит с маниакальным стремлением оградить сына от любой беды. Собственно, никто не удивлён, что она приставила к нему своих помощниц — «триБай», как их зовёт Хэйдзо. И подводить милых и добрых девушек ему не хотелось. Он наслышан, какой бывает его мать (обе, честно говоря) в гневе. Так что совесть вновь побеждает, и он, поправив волосы и слегка улыбнувшись себе в зеркале, выходит в коридор. Студенты суетятся, бегают от одной двери к другой, кругом шум, слышатся обрывки разговоров, смех, крики… И всё, чего сейчас хочется Кадзухе, — это заткнуть уши и сбежать домой. Но рубикон в виде порога огромной поточной аудитории пройден, знакомый внимательный взгляд янтарных глаз выхватил его присутствие, а значит, обратного пути нет. Коротко кивнув профессору Чжун Ли, Кадзуха проходит через весь ряд к любимому месту у окна, бросает сумку на скамейку и достаёт планшет. Спустя пару лет использования выяснилось, что на нём удобно не только рисовать, но ещё и вести всякие записи, конспекты и прочее, не таская при этом с собой тьму ручек, тетрадей и маркеров. Слушать Чжун Ли здесь, в университете довольно… Странно. Как минимум потому, что Каэдэхара привык видеть его у них на кухне — болтающим с матерью (то одной, то другой, но чаще с Нин Гуан) или травящим байки с чашкой ароматного чая в руке. У него всегда спокойный вид, он замечает даже мельчайшие детали и нюансы, особенно в людях. Возможно, благодаря этому умению он и пользуется такой любовью студентов — хоть те его по-прежнему побаиваются: не каждый день ректор университета сам ведёт пары. Впрочем, рассказчик из него действительно первоклассный — а это, пожалуй, главное в преподавателе истории. — Таким образом, достоверно утверждать что-либо о культуре древней цивилизации Каэнри’ах мы не можем. Многие исследователи бились и продолжают биться над загадками, которые нам оставил этот народ, возможно, после изучения недавно открытых руин появятся новые данные… На этом, пожалуй, всё. Вы свободны. В записях Кадзухи — каэнри’ахские узоры, механизмы, знаки вопроса и куча заметок вокруг тезисов Чжун Ли. Эта тема — наверное, его любимая, и совесть вдруг участливо напоминает, что эту самую лекцию он вообще-то планировал пропустить.

***

День пролетает слишком быстро: пары по истории мировой культуры и теории литературы, возможно, не настолько захватывающие, но всё же. В какой-то момент Кадзуха ловит себя на мысли, что учёба действительно отвлекает. Хэйдзо он больше не встречает, тот лишь строчит ему огромные полотна со скучных пар по логике — скучных лишь потому, что все задачки оказываются слишком лёгкими для него. Зато Янь Фэй замечает его в холле на первом этаже и подбегает, чтобы обнять и ещё раз заглянуть в глаза, а после заверений «Я в порядке, честное слово самурая», неуверенно кивает и возвращается на кафедру к Е Лань. Вопрос о том, кого она любит больше — юриспруденцию или своего руководителя, занимает Кадзуху уже минимум год и служит отличным отвлекающим моментом сейчас, когда он едет домой. Бай Вэнь тепло улыбается ему в зеркало заднего вида, и он даже находит силы на ответную улыбку. Но только он переступает через порог квартиры, вся энергия выветривается вместе с лёгким сквозняком. В дальней комнате негромко играет музыка — та же, что и утром, — и слышится мягкий голос няни Ци Ци. Сама девочка почти не говорит, и Кадзуха подозревает, что это связано с её сложным диагнозом. Он заглядывает в комнату ради приличия — здоровается, как можно нежнее гладит по голове Ци Ци, которая робко дёргает его за толстовку, — и отправляется к себе. Пока мать на работе, он может просто… полежать. Наушники. Режим «Не беспокоить». Плейлист с говорящим названием «LMD» (ладно, говорящим только для самого Кадзухи, потому что остальные вряд ли безошибочно с первого раза распознают в этом аббревиатуру от Let Me Die). И снова она, приятная пустота. Потрясающее чувство обречённости. Кадзуха упивается им, наслаждается, смакует каждую секунду. Это похоже на чувство, когда ты сдираешь корочку с едва зажившей ранки, — мучительно приятно. Самоистязание бывает разным — это Кадзуха понял почти сразу. Можно морить себя голодом. Можно резать руки лезвиями. Можно нарываться на неприятности. А можно вот так — уничтожать себя морально. В этом больше смысла и, пожалуй, эстетики. Нет, дело не в этом, конечно, просто если страдать и убиваться, то… Красиво. Возможно, в этом есть что-то неправильное. Возможно, ему стоит поговорить об этом с психотерапевтом на следующем сеансе. Возможно, он должен просто остановиться, но зачем? Его всё устраивает. В общих чертах. Спустя два месяца все детали произошедшего стираются и теряют чёткость. Лицо Томо в его воображении похоже на размытую, пиксельную картинку, потерявшую половину цветов. Он помнит, какого цвета были его волосы и любимый шарф, но глаза — нет. Помнит, что у него были всегда горячие ладони, но как звучал его смех — нет. После долгих размышлений во время бессонных ночей Кадзуха пришёл к одному интересному выводу: у него нет чувств к Томо. Были ли они — другой вопрос, об этом он подумает в другой раз. Но сейчас, лёжа на кровати в полумраке, разрезаемом только светом от экрана телефона, глядя в потолок, Каэдэхара Кадзуха чувствует только вину. Никакой тоски, никакой любви — ничего, что, наверное, должны испытывать люди, потерявшие возлюбленного. Только вина. Горькая, терпкая, отвратительно липкая. Не давая ему погрузиться в эту пучину целиком, тонкая полоска света от открывающейся двери расширяется и бьёт по глазам. — Привет, — мягко зовёт Нин Гуан, прикрывая дверь за собой и возвращая приятную темноту. — Как день прошёл? Она уже переоделась в домашнюю одежду, собрала длинные светлые волосы в тугой пучок и теперь выглядит совсем молодой, ненамного старше Кадзухи. Садится на краешек его кровати, ласково гладит по руке, и он поднимается, чтобы обнять её. От Нин Гуан всегда пахнет молочным улуном и тяжёлым парфюмом, и этот запах сейчас окутывает его и треплет по волосам. — Не так плохо, как мог бы. Твой как? Вопрос для галочки: все дни его матери проходят одинаково хорошо, потому что она расписывает их на год вперёд и следует своим планам неукоснительно. Когда формальный ответ о множестве встреч подходит к концу, они молча сидят в обнимку, думая о чём-то своём. — Кадзуха? — М-м? — Как смотришь на вечерний чай? Парень поднимает голову с плеча Нин Гуан, смотрит в её лицо, отмечает про себя, что она выглядит совсем уставшей, и кивает. — Ты же знаешь, что положительно. Это их традиция. Бэй Доу первое время посмеивалась и уходила в гостиную потягивать пиво, пока они устраивали мини-церемонию на кухне. Позже и она пристрастилась, потому что чай у Нин Гуан получается особенно вкусный — Чжун Ли рассказывал как-то, что это он её учил проведению чайных церемоний. — Как Хэйдзо и Янь Фэй? — приподнимая крохотную чашку и делая глоток, спрашивает женщина, будто это светский приём. Профдеформация — она такая. Нин Гуан всегда дипломатична, Бэй Доу — идёт на риски и хорошо просчитывает их. А Кадзуха… Ну, с учётом его специальности, он не может спокойно читать книги и смотреть фильмы, потому что кругом видит культурные отсылки. — Хэйдзо уже успел решить все задачки по логике за семестр, Янь Фэй щебечет о своей научной командировке и пишет очередную статью. В общем, всё по-старому. Всё хорошо. Что насчёт Кэ Цин? — это своеобразная игра, в которой они притворяются деловыми партнёрами и делают вид, что всё в порядке. — В очередной раз устроила нагоняй рабочим, я уже устала ей объяснять, что они укладываются в сроки, — Нин Гуан прячет улыбку в чашке. Кадзуха любит такие вечера, когда они тихо обсуждают всякую ерунду, посмеиваются и пьют тёплый чай. Даже если глаза напротив смотрят с беспокойством, а у него самого в душе раздрай, в такие моменты становится чуточку лучше. В такие моменты ему кажется, что кто-то снова склеил его, вернул в прошлое, где ещё не пройдена точка невозврата. Нин Гуан не спрашивает, как он. Это, наверное, и так видно. Она лишь напоминает ему про сеанс у врача, пока он загружает посудомоечную машину, целует его в щёку и желает доброй ночи. Кадзуха вновь остаётся один на один со своими мыслями.

***

— В общем, мне нужна твоя помощь. — Хэйдзо, я очень ценю тебя как друга, но нет. — Но Кадзуха! Меня сожрут, если я не найду музыканта для посвящения… Пожалуйста! — Хэйдзо, ты же знаешь, что я не большой любитель публичных выступлений, — в сотый раз, как маленькому ребёнку, повторяет Кадзуха, прижимая плечом телефон к уху. Голос на другом конце провода звучит не в пример обиженно и даже отчаянно. — Это только на один раз, умоляю! Хочешь что-нибудь в обмен? Проси что угодно! Дело в том, что это не первый и, вероятно, не последний раз, когда Хэйдзо просит его помочь: Кадзуха уже читал сказки детям на выездном мероприятии, играл роль злодея-самурая в квесте для выпускного курса, был на подхвате во время подготовки праздника Морских Фонарей — таскал декорации, помогал со звуком и даже заказывал пиццу уставшим организаторам во главе с Хэйдзо. Но в этот раз просьба друга выходит за рамки его компетенций: сыграть на гитаре прилюдно, стоя на сцене… Такое не для него. — Послушай, ты можешь сидеть за кулисами, если хочешь, тебя никто не увидит, — расценив молчание Кадзухи по-своему, Хэйдзо продолжает тараторить. — Ну, кроме оргов, конечно, но там ты и так почти всех уже знаешь… Я могу попросить Янь Фэй подготовить юридическое соглашение о неразглашении, чтобы никто не мог рассказать, что ты там был… Кадзуха не выдерживает. Во-первых, ему сложно отказывать близким людям. Во-вторых, перспектива привлечь ещё и Янь Фэй, а потом бегать за всем студактивом, чтобы они подписали… Лучше уж просто смиренно принять свою участь. — Что надо играть? — …У меня ещё есть знакомый, Итто, он может надавить на тех, кто не захочет подписывать… А? — Хэйдзо, что играть нужно? В трубке раздаётся радостный вопль вперемешку с кучей непонятных слов, очевидно, посвящённых сценарию мероприятия. Услышав слово «ёкаи», Кадзуха вздыхает: ну вот, опять. Эта тема почему-то не отпускает его друга уже несколько лет, хотя он вынужден согласиться, что как источник идей для праздников она подходит идеально. — В общем, я тебе скину примеры мелодий. Твоя задача не играть что-то конкретное, а просто подобрать какие-то звучания, чтобы задать атмосферу. Хорошо? — услышав согласное хмыканье, Хэйдзо продолжает, — как я рад, что ты согласился, это просто… Уф, я бы искал другого музыканта несколько недель! — Почему вы не можете просто включить запись? — Нужна особая атмосфера, понимаешь? Живой звук всегда может дать сто очков вперёд любой записи! Не поспоришь. Правда, Кадзуха по-прежнему сомневается в этой затее, но Хэйдзо умеет быть убедительным… Или навязчивым. Это странное чувство — будто всё в порядке. Каждый раз, когда он не один, Кадзуха будто вновь оживает. Раны затягиваются, перестают саднить, и он снова может болтать с другом по телефону, сидя на кухне в субботу утром. Даже улыбается, когда тот рассыпается в благодарностях и убегает клеить маску óни. А потом… возвращается пустота. Не одна — в компании с обвинительными мыслями в духе «Ты же должен страдать, ты не можешь радоваться». Кажется, что он не имеет права улыбаться, шутить, испытывать положительные эмоции… Ведь он должен скорбеть и нести свой крест. «Ты можешь делать это столько, сколько тебе нужно, чтобы справиться с этим горем, но это не может быть вся твоя жизнь». Но сколько нужно времени, чтобы смириться с таким? Наверное, чувства Кадзухи слишком эгоистичны. Об этом он тоже уже говорил с терапевтом — тот внимательно слушал и кивал с умным видом. Это же неправильно — вот так зацикливаться на себе, а не на умершем человеке. Но, как сказала Бэй Доу, Томо уже мёртв, а он, Кадзуха, пока жив. И в этом, возможно, основная проблема.