Одна плоть

      В комнате, которая была вся в мертвецких бело-серо-чёрных тонах, всё ещё ощущался удушающий запах пыли. Его невозможно было вывести, как ни старайся. Будто бы он въелся в мебель до такой степени, что пыль была в ней вместо набивки. Так же, как и этот отравительный, щекочущий нос запах, невозможно было вывести из этой комнаты и странную атмосферу покинутости. Или одиночества. Или чего-то ещё, что невозможно выразить словами. Эта комната ощущалась как склеп для трупа, который так никогда и не был сюда доставлен. Вместо него там лежало тело, которое, по своей сути, недалеко ушло от понятия «труп».       Харроу лежала на кровати в позе эмбриона, и матрас даже практически не прогибался под её весом. Это было неудивительно: Харроу весила так мало и казалась такой хрупкой, что иногда складывалось впечатление, что её ноги могут сломаться, если она продолжит стоять прямо. Она была маленькой, тощей и слабой. Ещё более слабой, чем когда она была обычной некроманткой.       Когда она, пять далеких месяцев назад, которые сейчас казались уже чуть ли не сотней лет, стала Ликтором, то ожидала, что получит немыслимую силу. Нет, даже не так. Она так думала до того, как узнала, какую цену придется заплатить, чтобы стать этим отбросом. По-другому она называть себя теперь не могла.       Тогда она считала, что быть Ликтором — это значит иметь могущество, способное изменить всё. Вернуть былое — хотя его никогда и не было — величие Девятому Дому, стать сильнейшей некроманткой своего рода. Хотя она и так была сильнейшей. В десять лет она делала то, что не могли делать её родители даже в том возрасте, когда они покончили с собой.       Сейчас всё изменилось. Харроу не хотела вернуть всё назад, нет. Она знала, что она сделала, и хотела жить с этим. Или не хотела. Выбора у неё всё равно не было: в письме прошлая она настойчиво сказала ей жить. Приходилось жить. Да и она не была уверена, как бы она вообще могла умереть. Чертова бешеная регенерация заставляла раны заживать на ней, как на ублюдской дикой собаке. Даже кости заново отрастали за считанные секунды. Конечно, её регенерация была далека от той, что была у нормальных Ликторов, но даже этого хватало.       Ещё одно разочарование: она даже не была нормальным Ликтором. Она не поглотила своего рыцаря так, как должна была. Она была жалкой химерой с самого рождения, а теперь она ещё и жалкая химера-зародыш Ликтора. От прежней Харроу осталось лишь имя. И даже оно казалось ей теперь чужим.       Она лежала на пыльной кровати, вдыхала пыльный воздух и выдыхала пыль. Пыль, пыль, пыль. Или же прах? Прах памяти? А есть ли у памяти прах?       — Отвратительно. — Слова сорвались с потрескавшихся сухих губ Харроу быстрее, чем она успела бы сдержаться. Её голос был тихий, хриплый и мёртвый. На её фоне скелеты, замурованные в стенах станции как экспонаты, казались вполне себе пышущими талергией живчиками.       Ответом ей послужила тишина. Чего и стоило ожидать, собственно. Да и не то чтобы ответ требовался. Скорее, Харроу бы больше испугалась, если бы ей кто-нибудь ответил. Хотя она вполне могла представить ответ любого на станции на такое высказывание.       Мерси, скорее всего, закатила бы глаза, а после воззрилась бы на Харроу с таким презрением, что его можно было бы физически ощутить в виде бегущих по спине мурашек. Она обязательно сказала бы что-нибудь едкое и унизительное, вроде: «Не менее отвратительно, чем ты сама» или «Большего такая, как ты, не заслуживает. И даже это — много».       Августин бы улыбнулся своей мерзкой фальшивой улыбкой, какой он частенько одаривал всех вокруг. Он ей почему-то не нравился даже больше, чем Мерси. Возможно, потому, что Мерси хотя бы не скрывала своего презрения и отвращения к Харроу. Августин же был двуличной и мерзкой тварью.       Ианта бы засмеялась. Таким смехом, каким смеются, когда видят, как плачет упавший ребенок, которого напугал скелет-конструкт. Злорадно и самодовольно. А потом протянула бы с наигранной сладостью в голосе: «Малышка Харри не привыкла к чему-то, кроме бездонной ямы своего любимого Девятого Дома? Может, мне нужно тебя утешить?» — а потом засмеялась бы вновь. Харроу от мысли об этом аж передёрнуло.       Бог бы понимающе улыбнулся. Он всегда был понимающим. Иногда даже слишком. Он бы, наверное, протянул чашку этого отвратительного чёрного чая с молоком, а потом это его любимое: «Харроу, съешь печеньку». Желудок скрутило. Он отвергал даже сами слова «чай» и «печенье».       Ортус… Ну, Ортус бы ничего не ответил. Он бы просто проткнул живот Харроу своей рапирой или пробил бы ей грудину своим копьём. Это у них было вместо приветствия. И вместо прощания. И вместо любого, черт возьми, диалога. Харроу сбилась со счета, сколько раз он пытался убить её. Пятнадцать. Или всё же восемнадцать?       — Отвратительно, — снова повторила Харроу в пустоту.       Её собственный голос казался ей чужим и далёким. Она мало говорила в последнее время. Да она всегда мало говорила, если быть честной. Но раньше это было необходимостью: её окружали беспросветные идиоты, которые не могли поступать так, как ей хочется, пока им подробно не разжуёшь каждый шаг, а потом не выплюнешь со словами эту кашу. Только тогда они могли это проглотить и понять. Словно они были новорожденными птенцами, а Харроу — величественной вороной.       Теперь же беспросветной идиоткой была Харроу. Беспросветной идиоткой, которая ни на что не способна, кроме как слоняться туда-сюда с пустым выражением лица. По крайней мере она умела молчать, когда это нужно, кивать, когда это нужно, слушать, когда это нужно, и бежать, когда это нужно. Поведение истинного труса. Но она начала понимать, что была такой всю свою жизнь.       Девушка перевернулась на спину и посмотрела на потолок. Протянула к нему руку, будто бы хотела коснуться, но на деле просто смотрела на своё тощее запястье, кисть и пальцы. Её ладонь была такой маленькой. Она вообще была маленькой.       «Действительно отвратительно. Макаронины».       Харроу быстро села на кровати. Она посмотрела в одну сторону, следом — в другую. Потом заглянула под кровать. Она, как дура, крутила головой во все стороны, пытаясь найти что-то. Что-то, что сказало эти слова. Она взялась за голову. Опять галлюцинация? Она заметила, как на простыни упала красная капля, и только тогда поняла, что у неё из носа пошла кровь.       «Гантели. Я просила тебя найти гантели, дрянь ты некромантическая».       Грудную клетку Харроу сдавило так, будто сейчас она выплюнет к чертовой матери свои лёгкие. А вместе с ними — желудок, печень, сердце, селезёнку и остальные жизненно важные для обычного человека органы. Капель на простыне стало больше. Харроу коснулась своих ушей: из них тоже пошла кровь. Как и из глаз. Кровь даже выступила вместо пота на шее.       — Что? — всё, что смогла выдавить из себя Харроу. Это было скорее похоже на писк, чем на речь. Что-то среднее между кошкой, которой наступили на хвост, и жирным бульканьем Ортуса из Девятого Дома, когда тот корпел над рифмой для очередной, будь они прокляты, поэмы.       «Что слышала, дерьмо Девятое».       Харроу была готова испустить дух на месте, прямо в этой злополучной, пыльной, мертвецких бело-серо-чёрных цветов комнате. Голос звучал будто бы отовсюду и ниоткуда одновременно. Будто бы орали прямо в уши и одновременно с этим шептали в километре от Харроу во время того, как вокруг взрывались сотни ядерных зарядов. Непередаваемые ощущения. Харроу успела свеситься с края кровати, прежде чем её стошнило. В остатках ужина на полу она увидела кровь.       «Я тоже рада тебя слышать».       Снова раздался голос, и Харроу окончательно решила, что сошла с ума. Она давно считала себя сумасшедшей. Больной. Безумной. Но теперь это только подтвердилось. Если раньше её преследовала только Тело, то теперь к компании её галлюцинаций присоединился ещё и голос, который заставлял сжиматься внутренности в вежливый маленький комочек. Но почему-то на глаза навернулись слезы. Харроу не умела плакать. Это вызвало ещё один приступ тошноты.       Когда лужа из её желудочного сока, остатков еды и крови вновь увеличилась, Харроу утерла рукавом губы, которые неприятно щипало. Слёзы лились сами собой, и она даже не могла понять их причину. Она села на кровати, обхватив колени, уткнувшись в них носом, и всхлипывала. Это было так жалко.       «Кончай реветь, Нонагесимус».       Харроу зарыдала ещё сильнее. Голос раздраженно рыкнул.       «Я не для этого сдохла, а потом лезла из глубин твоего крохотного покалеченного мозга, чтобы ты ревела!»       Харроу попыталась взять себя в руки. Буквально. Она схватила себя за щёки, испачкав ладони в своей крови и слезах ещё сильнее, а после оттянула их, будто бы желая причинить себе боль, чтобы проснуться от кошмара. Боль она себе действительно причинила. А вот проснуться так и не получилось.       Голос казался ей знакомым, но она будто бы впервые его слышала. И он причинял боль — даже не тем, что и как он говорил, а самим своим существованием. В голове творился такой ад, будто кто-то настойчиво ковырялся там ржавым скальпелем. С жестокостью, присущей разве что самой Харроу. Память швыряла её туда-сюда, как тряпичную куклу, перед глазами плясали яркие пятна, а язык прилип к нёбу и казался слишком большим и неповоротливым для её рта — словно губка, которая пропиталась слюной и кровью и теперь занимала собой всё возможное пространство.       «Вспоминай, сучка. Я не уйду, пока ты не вспомнишь. Хотя и после этого не уйду».       — Ты кто? — прохрипела Харроу.       На самом краешке сознания крутилось что-то, но она никак не могла вспомнить, что именно. Так бывает, когда ты забываешь какое-то слово и ещё долго потом не можешь избавиться от этого странного ощущения собственной тупости и странной пустоты. Ты вроде понимаешь смысл того, что хочешь сказать, и даже думаешь: «Слово начиналось на «к»… или на «г»…», но всё равно не знаешь, как его произнести.       «Хуй в пальто», — резко отозвался голос, и Харроу снова всхлипнула. Она услышала в ушах раздражённый выдох, каким награждают детей, которые не могут понять, как заучить самую простую теорему, а потом голос стал более терпеливым и… мягким.       «Повторяй за мной. По слогам. Иначе опять твой чертов мозг выкинет меня в дебри твоего маразматического подсознания. Ги…»       Харроу судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Она уже даже не пыталась успокоиться. Она говорила тихо, дрожащим от истерики голосом.       — Ги…       «Де…»       — Де…       «Он».       — Он…       «Отлично! А теперь быстрее. Ги-де-он».       Харроу снова схватилась за голову. Слоги начали путаться. Она слышала одно — но воспринимала другое. Это как знать какое-то умное слово, но не знать его значения. Либо знать, но неправильно. Наверное, слишком много сравнений со словами, но в тот момент Харроу могла делать лишь самые простые аналогии. Язык снова стал тяжелым.       «Говори, во имя твоей мёртвой засохшей мамки! Ги-де-он!»       — Ги… — Начала Харроу, и её стало колотить. Кровь с новой силой засочилась из всех отверстий в её крохотном теле. Она сжала зубы, зажмурила глаза и практически выкрикнула, хоть это и получилось не громче слабого сипа: — Гидеон!       И стоило ей произнести это имя, как тело пронзило ужасающей болью, по сравнению с которой все нападения Ортуса казались легким массажем. Глаза Харроу закатились, она упала на кровать и начала биться в конвульсиях, а голос что-то истошно вопил у неё в ушах. Простыни были уже насквозь пропитаны кровью.       А потом пришла темнота.

***

      Харроу чувствовала себя так, будто она находится под толщей воды. Её тянуло на дно, и она не могла двигаться, камнем падая вниз. Она даже не могла открыть глаза — но чувствовала на языке вкус соли, и ощущала ту же соль в носу и ушах. Ей не нужно было видеть, чтобы быть уверенной в том, что вода вокруг неё имеет красный цвет. Эта чертова река забирала её.       Она столько раз была в ней, когда вместе с Мерси убивала планеты, что могла бы отличить её от любой другой, даже если бы ей удалили все органы восприятия. Если бы с неё живьем содрали кожу. Если бы её даже мёртвой кинули в это адское варево. Она бы узнала её. И сейчас она тонула в ней. Это была такая глупая смерть… Мерси, Августин, Ортус, хотя теперь это имя казалось странным, Бог, Ианта — они все были правы. Харроу умрёт, быстро и бесполезно. Так же бесполезно, как и вся её жизнь.       «…роу!»       Харроу сделала вдох и почувствовала, как вода заполняет лёгкие. Она всё равно могла дышать, но это заставило её быстрее падать в пропасть, к самому устью.       «Харроу!»       Её тело не боролось. Она сдалась. Она была готова умереть. Она была счастлива умереть — потому что она была виновата. Бесконечно виновата в смерти той, кто был достоен гораздо большего в её жизни.       «Харрохак Нонагесимус, паршивка, только попробуй сдохнуть, блять! Вернись! Вернись немедленно!»       Харроу почувствовала, как будто кто-то схватил её за ворот одежды и тряхнул — с такой силой, что её шея даже хрустнула от резкого движения головой. Её продолжили трясти, а голос продолжил орать. Надрывно, с агонией и болью в каждом слове.       «Сейчас же вернись, сучка! Или я найду тебя после смерти и убью снова своими руками! Вернись ко мне, чокнутая некрофилка! Вернись ко мне, Харроу!»       Харроу резко открыла глаза. Она снова видела потолок своей комнаты — но ей тут же пришлось перевернуться на бок, потому что её снова начало тошнить, и ощущалось это так, словно она сейчас вывернется наизнанку, после чего она зашлась сухим, раздирающим горло на части кашлем. Содрогаясь в спазмах, Харроу с горечью подумала, что всё, что она делала в последние месяцы, — это блевала и мешала спокойной жизни окружающих. Иногда совмещала.       Когда она смогла снова перевернуться на спину, она закрыла свои глаза предплечьем, а потом завыла. Завыла, как раненый зверь, как маленький ребенок, который бьется в истерике. Она даже не плакала — она орала, пока слезы непрекращающимся градом катились по её щекам, пока из носа надувались пузыри.       «Хватит реветь. Ты меня бесишь».       Харроу замотала головой и начала орать ещё громче. Голос замолчал. Харроу орала долго, пока уже просто не могла больше, пока не сорвала голос, а из горла не начали доноситься лишь шипящие хрипы. Она не знала, сколько прошло времени, но слёзы высохли, а её перестало трясти. Глаза щипало так, будто их буквально растворило слезами. Она медленно опустила руку, которой закрывала лицо, рядом с собой.       «Успокоилась?»       Харроу втянула воздух, чувствуя, как что-то снова сжимается в груди. Но она уже просто не могла плакать. Ей было нечем.       — Да. — Голос Харроу нельзя было даже назвать человеческим. — Я убила тебя. Ты умерла из-за меня. Гидеон, я убила тебя.       «Ой, завались, Нонагесимус. Помнишь, что ты мне говорила в бассейне? «Моих родителей убили мои родители». Так вот слушай внимательно, тупоголовая: меня убила я».       Харроу заставила себя перевернуться и уткнуться лицом в пропитанную кровью и слезами подушку.       — Ты сделала это из-за меня. Я поглотила твою душу, Гидеон. Я уничтожила тебя, — приглушенно отозвалась Харроу, но она знала, что Гидеон её слышит. Гидеон бы её слышала, даже если бы она не говорила, а просто думала.       «Ты чем меня слушаешь, идиотка? Всё, за что ты можешь себя винить — так это за то, что сделала себе странное подобие лоботомии, чтобы избавиться от меня и…»       — Нет! — это был отчаянный возглас. — Нет… — уже тише. — Я не хотела избавляться от тебя. Я хотела спасти тебя. У меня было время, пока я окончательно не поглощу тебя, я сделала это, чтобы не убить твою душу.       «Хуйня. Не сработало. Или сработало — не ебу. Я не некромантка и не сраный мозгоправ. Для меня это было как сидеть в колодце. И каждый чёртов раз, когда я пыталась вылезти, ты кидала меня обратно».       Харроу замолчала. Гидеон тоже.       — Как долго я была в реке? — спустя несколько долгих минут спросила Харроу.       «Секунд пятнадцать. Плюс-минус пять. У меня не было времени считать, ты тонула, дура».       — Почему?       Такой глупый вопрос. Настолько глупый и несуразный, будто бы Харроу неожиданно решила заговорить о погоде. «Космос сегодня даже чернее, чем обычно, вам не кажется?». Харроу тревожно подумала, что лучше бы она действительно спросила именно это.       «Что «почему»? Почему ты тонула? Потому что ты дура. Почему не было времени считать? Потому что ты тонула. Что ещё ты хочешь от меня услышать?»       Харроу выдохнула. Она действительно успела забыть не только саму Гидеон, но и насколько грубой она была. Странно, но сейчас эта грубость воспринималась иначе. Если раньше за такие слова Харроу обязательно подняла бы конструкт, чтобы тот со всей присущей ему костяной силой зарядил Гидеон в нос, пока она не начнет выдувать кровавые пузыри, то сейчас она лишь кротко лежала и молча выслушивала всё. Вертела эти слова на языке, пробовала их, пыталась разобрать их вкус, прежде чем проглотить. Они были кисло-сладкими, как та мерзкая вода с сахаром и лимоном, которую ей иногда давали в детстве. Но это было вкуснее, чем грёбаный черный чай с молоком от Бога.       — Почему ты поступила так? Почему ты позволила убить себя? Почему ты спасла меня? Почему ты вернулась? Я не могу без тебя, Гидеон! Я не могу. Я не представляю этот мир без тебя… Я не справляюсь. Я слабая. Я ничего не могу без тебя. Я…       «Заткнись. Если ты сейчас же не заткнёшься, я найду способ посылать сигналы твоему телу и ударю тебя. Себя. Нас. Иди к черту, Харрохак Нонагесимус».       Харроу заткнулась. Она снова перевернулась на бок и сжалась, будто это давало ей способ защититься. На самом деле она даже не хотела защищаться — реакция была непроизвольной. Она лежала, слушала своё хриплое дыхание, которое сейчас почему-то казалось оглушающе громким в тишине вокруг. Она услышала, как Гидеон хмыкнула, колеблясь ещё пару секунд, а после заговорила вновь.       «Слушай сюда. Слушай, и даже не думай меня перебивать. Я — твой рыцарь. Это означает, что я верна тебе во всём. Я убивала ради тебя, я бы умерла ради тебя. Я и умерла ради тебя! Я — твой клинок. В тот момент, когда мы дали клятву, я уже знала, что это станет моим концом. Я хотела, чтобы ты использовала меня, зловредный, лживый, одержимый трупами мешок костей! Изломанная, постасканная сучка! Я хотела, чтобы ты жила и не умирала, дура с воображаемой подружкой! Я отдала тебе себя. Я сделала это, зная, что снова поступлю так же, не колеблясь. Потому что я всегда хотела только одного — достаться тебе!»       Харроу издала всхлип. Слёз не было, но она не могла не всхлипывать. Эти слова согревали и обжигали изнутри. Они были как сам Доминик.       «Одна плоть, один конец, сука такая».       Горло Харроу сдавило, будто кто-то сжал его костяными тисками.       «Давай, дура».       — Одна плоть — один конец, — невнятно прохрипела Харроу. Она хотела убить себя за эти слова.