Зеркальная метаморфоза

— Бернадотте не трогай, — мысль о служащих за презренный металл наёмниках не вызывает энтузиазма у самой Интегры. Но незачем позволять Алукарду испытывать их и, прежде всего, дерзкого рыжего капитана, на прочность. — В нынешних обстоятельствах он — почти моя правая рука. — В каком это смысле? Старую непристойную мужскую шутку Интегра вспоминает только после подсказки и кривой ухмылки Алукарда: — Если ты имеешь в виду «помощник, незаменимый, как рука, которой я пишу и стреляю», то тебе было бы уместнее сказать «левая». А правой... Он благоразумно исчезает, прежде чем побагровевшая хозяйка уточняет, откуда ему известно, что она делает правой рукой.

***

В тесном проходе между армейским грузовиком и стеной Пипа подкарауливает хеллсинговский вампир. Нет, увы, не девчушка, а здоровенный сукин сын, который ещё при знакомстве ясно дал понять, что марать свои белые перчатки о новеньких считает ниже собственного вампирского достоинства. Пипа не обманывает кажущаяся небрежность, с которой Алукард прислоняется к борту грузовика. Не хочется разворачиваться и делать вид, будто ему вдруг приспичило вернуться, но и мимо Алукарда пройти, что и говорить, жутковато. — Не беспокойся. Мне приказано тебя не трогать. — В каком это смысле? — ухмыляется Пип. Отшучиваясь, не так стрёмно пролезать, почти задевая бордовый плащ, между Алукардом и стеной. И Алукард довольно ухмыляется ему в спину. — Великие умы мыслят сходно. Но по спине Пипа словно проползает омерзительная холодная пятерня.

***

После первых нескольких дней зачистки Лондона Серас падает в гроб ничком, почти задыхается, зарывшись лицом в подушку — рефлексы ещё не отжили своё, тело не помнит, что задохнуться ему уже не грозит. «В гробу и то не можешь спать, как порядочный вампир. Перевернись сейчас же!» — талдычит неведомый голос: приютская противная воспитательница? Сэр Интегра? Хозяин? Хозяин вернулся?.. Но нет: тишина, и ни приподняться, ни перевернуться сил нет. Даже если усталость — это тоже бесполезный неотживший рефлекс или отклик бесконечной стрельбы, и беготни, и снова стрельбы, и расчистки завалов, и стрельбы, когда из-под завала выползают полурасплющенные упыри, таща за собой останки... — Ш-шш, девчушка, не думай об этом. Новая левая рука Серас висит над гробом мглой вместо незахлопнутой крышки и живёт собственной жизнью. Полупризрачные пальцы крупной пятернёй растекаются по спине, поглаживая, отчётливо перебирают каждый позвонок, спускаются ниже, проникают между ягодиц и дальше... — Ох... — Спокойно, девочка, просто расслабься, просто лежи и ни о чём не думай. Первое трение пальцев «там», как, зажмурившись, смущённо называет про себя Серас, шершавое, не очень приятное. Ей самой хотелось бы войти во вкус, но не до этого, не сейчас, нет сил — пока Пип не добивается первой скользкой капельки, которую прохладный палец тут же плёнкой развозит по стыдливым складкам, чувствительным, будто лишённым кожи, и, увлажняясь, те приобретают чувствительность правильную, не болезненную, а томно отзывающуюся во всём теле, до пальцев ног. Захлёбываясь ненужным вздохом, Серас приподнимает бёдра навстречу, но лёгкий шлепок отправляет её обратно вниз. — Я кому сказал, лежать спокойно. Не надо, девчушка. Не сегодня. Не сегодня. Серас сама готова растечься мглой по всем углам великоватого гроба. В другой раз. В другой раз будет то, чего сейчас не надо: неистовое, выматывающее, тяжёлым жаром манящее на грани сознания Пипа, а может, Серас, а может, нет уже особой разницы. Но сейчас время для нежной убаюкивающей интимной ласки. Правая рука свернулась калачиком под щекой Серас и не ведает, что творит левая.