Good Riddance

                   Если спросить Дазая, начинается это слишком банальным образом — с вечеринки. Он полулежит на барной стойке, допивая пиво — не то чтобы любимый напиток, но к четвертому часу ночи сойдет любое пойло, — а его новоявленная подружка, представившаяся Йосано, заканчивает слезливую историю о своем бывшем, который, как и следовало ожидать, знатно подпортил ей жизнь.       Изначально это не сильно беспокоит его.       С Йосано Дазай был заочно знаком, но виделся редко, не столько из-за небольшой разницы в возрасте, сколько из-за противоречия факультетов. Знал он ее только внешне: темное каре, средний рост, запоминающееся худое лицо; и по способностям — слухи гласили, что золотые руки девчонки пророчили ей великое будущее в медицине, которое она своим вечным халатом, который был в ее сумке прямо сейчас — как она, собственно, и призналась в порыве эмоций, — оправдывала. На этом все.       Наверное, именно по этой причине он до конца разговора, не особо прислушиваясь, представляет себе тупого баскетболиста, разбившего сердце девчонки. Поступившего по блату. Или, может, даже не из их университета. Мускулистого. Или наоборот. Красивого — или уродливого. Образ, по крайней мере, остается смутным, пока, смешиваясь с начавшимся грязным гранжем, что врывается в их скромную компанию, скрытую за дверьми, из ее рта не вырывается имя.       Дазай приподнимается на локтях. Моргает.       — Что ты сказала?       Девчонка, кажется, после десятого бокала вина не в себе, но силы разобрать суть вопроса находит и без смущения повторяет:       — Говорю, его звали Мори. Паршивый тип.       За кухонным окном становится ярче и снова гаснет свет — грянет гром. Дазай ухмыляется. Пожимает плечами.       — Знаю.       — Откуда? — интересуется она с полуоткрытым ртом. Через секунду доходит. — Черт, я и забыла, что на этой вечеринке его знают буквально все. Он все еще преподает.       — Не только, — поправляет Дазай. — Я, кажется, знаю его ближе.       В этом есть свои прелести — быть компанией, разглагольствующей о вечном в тени вечеринки. Они не курят ничего противозаконного. Да, выпивают, но при этом даже не трахаются. То есть не представляют какого-то интереса для других посетителей. Замолкают только, когда кто-то из тех приходит за пивом или соком — зависит от того, насколько силенок хватает. И не боятся говорить о вещах, о которых утром пожалеют. Мало ли, кто эта девчонка — на утро она не вспомнит имя своего собутыльника, а Дазай, возможно, не заметит ее, затерявшуюся в тесной толпе, в коридоре.       Зато сейчас они могут позволить себе быть откровенными, и Йосано, прерываясь на осмотр своих ярко-красных ногтей, тихо смеется.       — Он ублюдок, не так ли?       — И отвратительно трахается.       — Лижет тоже паршиво. Прости: сосет.       — С первым ты не ошиблась.       Йосано тут же давится слюной. Не всегда предоставляется случай узнать, что твой преподаватель по философии и по совместительству бывший парень любит лизать задницы особенно симпатичным парням с первых курсов. Стоит отдать должное — с Дазаем представить легко.       — И что же тебя к этому привело? — начинает она, мало чем отводя разговор от бессмысленности. Снова укладывает спину на стол. — Он засмотрелся на твой зад на паре?       — Что-то вроде того.       Сначала Дазай пропускал первые пары, слишком занятый тонной работы как классический приезжий в большой город парень. Не удивительно, что это привело к отсутствию конспектов и, следовательно, автомата. Он был умным, но выезжать на интуиции, казалось, было нелегко, когда в глаза с недовольством смотрел симпатичный, но зрелый преподаватель, которого он тогда даже не знал в лицо. Черт возьми, Дазай даже не был уверен, был ли тот его преподавателем!       Он ерзал на стуле, не подозревая, что скоро человек напротив прозовет его «восхитительной задницей», улыбался достаточно широко, чтобы показать зубы, рассматривал исподтишка, подмечая высокий лоб, зачесанную назад челку, раскосые глаза, с такого ракурса словно поддернутые красной дымкой… И либо ошибался, либо молчал. В конце концов, профессор покачал головой, наигранно-устало, чтобы пристыдить, и задал последний вопрос, смотря в зачетку:       — Итак, Дазай Осаму… очевидно, вы пойдете на пересдачу. Но дам шанс… Последний вопрос: как меня зовут?       Сгорая от стыда, Дазай съехал по спинке стула. Ему хотелось не просто раствориться. Пропасть без вести.       Наверное, именно поэтому спокойная, вовсе не рассерженная улыбка преподавателя произвела на него впечатление. Он повел себя как джентльмен. Видно, не прогадал: протянул, словно для рукопожатия, руку, а когда Дазай ответил, подтянул чужую ладонь к губам и поцеловал.       — Огай Мори. Мы сможем договориться. Только больше не забывай.       В течение следующих месяцев их отношения развивались стремительно. Как глупая первокурсница, которой Дазай отчасти являлся, он стал ходить на каждые пары и краснеть при малейшем знаке внимания. Как назло, взгляды не казались двусмысленными. Некоторые особенно неуместные фразы — тоже. Поцелуй, которым его одарил преподаватель, когда они остались наедине, секс, произошедший спонтанно прямо на кафедре, и много неловких ситуаций, длившихся до окончания первого курса, выбивали его из колеи, иногда даже не позволяя учиться. А потом все закончилось так же быстро. Без слез, прощального поцелуя или секса, разговора — как появилось, так и погибло.       Дазай закусывает губу. Эти воспоминания не давали ему спать лишь первое время. Сейчас же только в груди разливалась липкая злость, связанная с непониманием: почему все так быстро закончилось?       Пригубив прямо из бутылки, протянутой ему Йосано, он печально добавляет:       — Мерзавец просил называть его папочкой в постели. В первый раз меня чуть не вырвало.       — Старый трюк. В какое время это происходило?       — Когда я был на первом курсе. Два года назад.       Йосано подозрительно затихает. Хлопает глазами. Она как будто впервые видит пятно на своей кремовой рубашке и завороженно проводит по ней мозолистыми пальцами.       — Я тоже была. Сейчас на четвертом. Вот же…       — Мразь, — заканчивает Дазай. — Любит же он…       — Спелые попки.       — Отвратительное выражение.       — А что? — ничуть не смущаясь, продолжает она. — У тебя задница явно лучше, чем у меня. Если бы знала раньше, приударила. Стоп… сколько ему там было? Тридцать восемь в этом году? Интересно, сколько первокурсниц и первокурсников он насчитывает.       Дазай запрокидывает голову, раздумывая. Не то чтобы он не верит. Не слишком похоже на стечение обстоятельств, если говорить честно. Проверить легко — наступило начало года. Если Мори найдет себе нового студента или студентку, можно будет с удовольствием плюнуть ему в лицо. Или добиться увольнения — отношения со студентами были из ряда вон, особенно, однополые, особенно — неоднократные. Только исходя из чистой любви, Дазай не пошел жаловаться сразу. Он хочет предложить пойти вместе, но, открывая рот, так ничего и не произносит. В краю мозга формируется что-то лучше.       — Не хочешь проверить, правда ли это? — поднимаясь со стойки, говорит Дазай и застегивает верхние пуговицы рубашки, внезапно стыдясь выбранного наряда. В ход идет тяжёлая артиллерия: — Да брось, ты три часа трещала о том, какой он мудак. Он был у меня первым. Возможно, после этого я полностью признал, что меня привлекают парни. Будет неплохо, если найдется повод отравить его существование…       Йосано закатывает глаза. Ее улыбка выглядит нездорово.       — Спрашиваешь еще? Я просто не успела предложить. Хочется выбить из него все дерьмо.                                  Наутро Дазай ничего не помнит, кроме этого разговора. Он редко напивается и к последствиям не привык, поэтому в основном размышляет о том, что они, пьяные, как подростки, успели натворить Мори — не хочется, чтобы он вылетел раньше, чем из крови выветрится алкоголь. Наверное, Йосано знает, но Дазай проверять не торопится — не то чтобы человека из того же университета, где учится он, сложно найти, но и желания делать это вместо чистки зубов не возникает.       Знакомится он редко, друзей почти не имеет, и за прошедшую ночь в связи с зажившими ранами, которые, казалось, снова начали кровоточить, на фоне обсуждения профессора-извращенца найти подругу с любовью к лёгкому (или не совсем) алкоголю и глубоким рассуждениям — успех. Это почти покрывает травму — вместе с похмельем, которое внезапно отдаётся в висках и напоминает, что Дазай, если обратить внимание, не в своей кровати. Даже не в комнате.       Он просыпается в незнакомой квартире и, глубже погружаясь в подушку, думает, что она, должно быть, принадлежит Йосано и искать её теперь не придется, пока из соседней комнаты — видимо, ванной — не выходит голый по пояс парень и не разрушают сложившуюся иллюзию пополам. У него рыжие волосы и капли на обнаженном прессе. Очаровательно, думает Дазай.       — Доброе? — спрашивает тот, улыбаясь ослепительными зубами.       Сложно собраться с мыслями, когда перед глазами маячит торс, усеянный мыщцами — особенно, если у тебя есть вкус в мужчинах, — скрытый одним только полотенцем, но Дазай быстро справляется. От чего-то ему кажется, что они знакомы, или, может, виделись где-то мельком — с такой запоминающейся внешностью и недурной физической подготовкой трудно не отложиться в памяти. Рыжих в Японии даже в связи с интеграцией, начавшейся в конце двадцатого, развелось немного. Особенно полукровок — узкий разрез глаз, цвет которых различить тяжело, выдает восточную кровь.       Дазай хочет напрячь мозги и вспомнить лучше, но в полутьме взгляд цепляется только за выглядывающие из-под полотенца колени, поэтому он бросает попытки мыслить здраво.       Мысль, конечно, одна: рыжие в его вкусе…       — Голова раскалывается, — со страдальческим выражением на лице жалуется он и, уловив направление чужого взгляда, с благодарностью прижимается губами к минералке, стоящей рядом. Краем глаза замечает мобильник. Смущенно бормочет: — Моя подруга номер телефона не оставляла?       Парень молча снимает блокировку экрана, и Дазай, от чего-то смущенный, прикрывает грудь одеялом, отмечая ворох неснятых, за ночь пропотевших бинтов, и нажимает кнопки на чужом телефоне. Первый факт: он почти голый. Второй: он никогда не напивался до такого состояния, чтоб переспать с незнакомцем — если они, конечно, не узнали друг друга ближе за то время, что он был не в себе; это все поменяет. Но парень напротив пожимает плечами и вежливо, не желая мешать, исчезает в коридоре, пока гудки в телефоне не сменяются голосом:       — Ждать тебя сегодня? Или все еще занят?       Подавляя желание закатить глаза, он начинает:       — Что, черт возьми, за…       — Если бы он не сказал, что гей, то я была бы сейчас на твоём месте. Вопросы?       Челюсть Дазая скрипит от напряжения. Вопросов, к сожалению, много, но задавать их сейчас желания ноль. Он мигом вылетает из кровати и следом — квартиры, едва ли находя свой полноценный наряд и спешно прощаясь с взъерошенным, но не возмущенным, а отчего-то повеселевшим рыжим.       Чужого имени так и не вспоминает. Правда, задумывается об этом, только когда Йосано спрашивает. Пожимает плечами. У него в первую очередь острая потребность в кофеине и в последнюю — в обсуждении этого вопроса, потому что, во-первых, у него не было секса два года, а во-вторых, мимо них, застывших на лавочке и выглядевших помято, проходит Мори. Сам он ничуть не лучше — солнечные очки, которые, видимо, он взял с образа какого-нибудь киногероя, совсем не скрывают покрасневшие от отсутствия сна глаза. Стоит признать: свет падает на его лицо прекрасно…       — Не выспались? — ехидно подмечает Йосано.       Профессор словно впервые их замечает. Очки сползают с его длинноватого носа, и, как знают напротив сидящие, его близорукость от горячих образов, наверняка всплывающих в памяти, ничуть не спасает. Все еще не веря, он тушуется и здоровается со своими бывшими (студентами), а после — исчезает, оставляя за собой аромат свежего кофе и кучу горьких воспоминаний. Как всегда — хочет подметить Дазай, но замолкает.       — Ты знала, — неожиданно догадывается он, — что Мори придет вот так. Не правда ли?       — Разумеется, знала. Мы же вчера всю ночь звонили ему.       — Зачем?       Она поднимает насмешливый взгляд.       — Молчали. И так со всех телефонов, что нашли рядом, на стойке. Пока он не выключил, видимо. Но додумался он до этого часа через четыре.       — Забавно, — со смешком произносит Дазай. Его голос ощущается чем-то тяжёлым на коже. — После вчерашнего разговора меня не покидает ощущение, что я проснулся от долгого сна…       Словно в подтверждение его слов, в небе сверкает молния. Это никого не спасает. Всем, чей номер записан в телефонной книжке Мори как недавно звонивший, тот выдает исключительные тесты по философии. Дазая с Йосано, правда, проносит — их имена отсутствуют в списке.              

***

             Он не соврал.       В первые дни после расставания с Мори Дазай действительно чувствовал себя как сомнамбула: приезжал, не особо осознавая куда, в университет, отсиживал по восемь часов, не пропуская даже философию — впрочем, почти что сразу Мори ушел в бессрочный отпуск, и напоминала о нем только пустая аудитория, при взгляде на которую перед глазами всплывали эротические картинки. Одевался тем, что под руку попадется, ни с кем не знакомился, хотя возможность была; почти что не ел и потерял из-за этого десять-пятнадцать фунтов.       Примерно в то же время он начал резать себя. Стоит добавить: снова. Впервые это произошло в пятнадцать из-за неразделенной любви, во второй, можно сказать, тоже — если можно назвать отношения с Мори любовью. Бинты уже присутствовали в его жизни, но не в таком количестве. Теперь стали ежедневным атрибутом. Наверное, оклемался Дазай, лишь уйдя на каникулы, и без нахождения в университете от сердца словно отлегло.       Тогда и пришло осознание, каким мудаком был Мори.       Если тет-а-тет с ним от плохих мыслей отвлекали лоснящиеся волосы и сияющая даже без бритья кожа, размеренный голос и навязчивые ладони, то без его влияния Дазай, отличающийся быстрым умом, просек, что отношения изначально не должны были быть долгими. Мори скрывался. Не знакомил ни с родителями, ни с друзьями — и не знакомился, избегал встреч вне своего кабинета, оправдываясь тем, что его с легкостью выгонят с работы, если узнают; говорил, что расскажут они, конечно, но только после того, как Дазай получит диплом или, в худшем случае, вылетит за частые пропуски или плохие оценки. Последний случай не имел места быть — учился Дазай на «отлично» теперь даже на философии, причем отрабатывал не сосанием члена, а искренне появившейся любовью к предмету.       Сосал он, впрочем, тоже на «отлично», как говорил Мори.       Тем не менее похоти в преподавателе было слишком много, потому что Дазай, несмотря на то что был моложе, не всегда выдерживал темп, когда они надолго оставались одни. Секс оставался быстрым, частым и нередко паршивым. Но Мори никогда не стеснялся своего тела: в свои тридцать с лишним у него были стройные бедра, подтянутый живот и руки, чего в двадцать первом веке при сидячем образе жизни было невероятно сложно добиться.       — Но родинка на его заднице была отвратительной, — наконец заканчивает Дазай.       Йосано согласно кивает.       — На пару мы можем набрать кучу недостатков, которые Мори осознает и скрывает, — она лениво ковыряет в еде палочками. — Может, стремные детские фотографии. Или прыщи на спине. Бородавки — он, в конце концов, старый. Пот под мышками. Родимые пятна. Если на других людях это смотрится хорошо или нормально, то Мори должно выделять.       — Двойные стандарты.       — Эй, — она тычет в грудь парня указательным пальцем. — Мне надоело это вспоминать. Ублюдок не был первым моим мужчиной, но год с ним высосал из меня жизненные силы. Меня дрожь берет, когда я вспоминаю, что мы пробовали БДСМ. Но бывало, что я доминировала.       — Звучит еще отвратительнее, чем есть.       — В чем-то ты прав…       Они ещё не начали исполнение плана, но результаты есть — с вечеринки прошло два дня, а на Мори компромата размером с его либидо. Правда, пока только ничем, кроме слов и воспоминаний, они не подтверждены — но это легко исправить. Мори и сам способствует плану: до окончания обеда остается минут пятнадцать, когда он появляется. У Йосано тут же напрягаются плечи и на виске выступает вена. Дазай только хмыкает и продолжает есть. В новой накрахмаленной рубашке Мори кажется более статным, чем он является, особенно с этой уверенной походкой и приподнятым подбородком. Если бы Дазай мог, он бы снова на него запал. Но сейчас фыркает:       — Посмотри, как все пялятся. Я раньше не замечал, что он такой известный.       — Тут не поспорить, — вздыхает Йосано. — Рейтинг у него выше, чем у наших спортсменов.       — Рейтинг?       — Выдуманный мной. Но видишь, как смотрят некоторые — с неприязнью, — Дазай действительно оглядывается по сторонам и замечает, что есть люди, в основном парни, которые искоса провожают профессора недовольными взглядами. — Я как-то слышала в раздевалке, что девчонки разрывали отношения, когда сравнивали парней с Мори.       Откидывая назад голову, Дазай думает, что эта иерархия сохраняется здесь чертовски давно. Наверное, с того момента, когда Мори попал в аспирантуру.       — Надо что-то менять… — заключает он. — Срочно.       Как раз в этот момент профессор заказывает кофе. Наверняка эспрессо — об этом думают двое. Настолько крепкое и горячее, что, если попробовать, может стошнить. Ни грамма сахара. Бодрит и одновременно загоняет в могилу. Дазай вспоминает, как в шутку забирал у Мори напиток и под насмешливым взглядом пил, тут же отплевывался и называл профессора то сумасшедшим, то двинутым — одно и то же. Йосано словно ощущает горькие поцелуи и оставшийся привкус во рту после них.       Именно тогда это происходит: преподаватель, забирая напиток, вполне ловко проходит мимо толпы студентов, здоровается и как бы случайно разливает его на блузку какой-то девчонки.       Она кричит.       Изначально Дазай думает, что это случайность. Только идиот будет специально разливать на невинную девушку кофе. Тот медленно впитывается в ткань, пока Мори размахивает ладонями, словно пытаясь потушить пламя, одновременно дует и извиняется. Выглядит мило. Привлекательно. До того момента, пока Йосано, закатывая глаза, судорожно не выплевывает:       — Я помню её. Она первокурсница, с журналистики. Зовут Элиза, и я проводила ей экскурсию месяц назад.       — Так он… — начинает Дазай и обиженно замолкает. С полуоборота он замечает, как дрожат палочки для еды в руках Йосано. — Вот же старый пердун. Значит, теория подтверждается.       — Не думаешь ли ты, что, помимо нас, должны быть другие? Как минимум двое.       — Если у него выходило кого-нибудь заполучить… Иногда у меня складывается ощущение, что мы здесь одни такие идиоты, — рука с выглядывающими из-под рукава бинтами успокаивающе ложится на руку Йосано. Она сразу перестает дрожать.       Сцена в столовой постепенно уходит на второй план. Студенты уже отводят взгляд и продолжают есть, разговаривать, залипать в телефоны. Их взгляды не задерживаются на скандальной парочке дольше секунды. С такого расстояния также не слышно, о чем те говорят. Тонкие губы Мори шевелятся быстро, девушка вроде бы отошла от ожога — теперь они продвигаются к выходу в коридор, потому что Мори — клянется Йосано, доедая, — либо предложит ей свой халат, либо напишет записку с уважительной причиной, а на деле заведет в подсобку и, дай бог, не изнасилует её сразу.                            С горем пополам им на пару удается провести Мори до кабинета взглядами, пока дверь не захлопывается перед носами, а сам профессор не остается со студенткой с глазу на глаз. К сожалению, тяжело мотаться по университету вместе, чтобы не вызывать подозрений — Мори человек умный, может и догадаться, с чего бы два его бывших партнера, ни разу не пересекающиеся до этого, превратились в неразлучную парочку. С другой стороны, его самого с такой подноготной так и не поймали на горячем, поэтому Дазай сомневается в скором раскрытии преступления. Он так и прикидывает в уме: куда ходили, когда закрывались, чем занимались… И приходит к каким-то выводам:       — Из него, наверное, получился бы прекрасный убийца. Умеет же, сука, следы заметать.       — Например? — отвлекаясь от учебника, интересуется Йосано. Им впервые за неделю удалось поговорить по душам, но она предпочитает оставить разборки с профессором, пока экзамены наступают на пятки, Дазаю. — Говори быстрее, у меня скоро тест.       — Ты же знала, что Мори был женат три года назад?       Учебник тут же захлопывается — благо, с закладкой.       — Вот урод… я не думала, что он может пасть в моих глазах еще ниже, но предела нет! Именно тогда, когда мы встречались… Откуда ты узнал?       Узнал он легко: пьяный Мори, болтливый Мори, разведенный Мори — отличное сочетание. Ему нечего было терять, когда жена отняла квартиру спустя год судебных разбирательств, и жить он остался у самого близкого на тот момент человека — Дазая. Конечно, причину переезда тот говорил не сразу, но после хорошего секса и ужина разговор завязался сам собой. Ревности не было — в конце концов, они уже были разведены. Мори был мужчиной, взрослым и статным, больше сомнений бы вызвал факт, что он не был женат ни разу, хотя с любовью к своему полу, пожалуй, в Японии с человеком могут происходить какие угодно ситуации. И Дазай принял его.       — Ладно ты. Как она, черт возьми, приняла его с такими похождениями? Неужели не замечала измен?       — Может, поэтому и развелась — заметила…       — Звучит разумно, — соглашается Йосано, кивая. — И что ты предлагаешь? Найти ее?       — Может, не стоит бередить старые раны…       — Задуматься об этом надо было перед тем, как мы решили подгадить ему.       Дазай, конечно, не может не согласиться с этим. Он бы и рад бросить, начать строить новую жизнь после двухлетней комы — был бы способен на это сам. Ему бы толчок… такой, чтобы волосы на руках дыбом вставали. Такой, чтобы бывших партеров больше никогда в этой новой жизни не вспоминать. Здесь, наверное, еще дело чести играет: девчонку с первого курса жаль. Не хочется, чтобы она наступала на ржавые грабли, которые уже многим людям набили синяк и едва ли череп не проломили. Она и сама еще не знает, что купилась, — Дазай видит это по улыбкам, теряющимся при разговорах с Мори, который кажется и, наверное, является умнее других знакомых, при путающихся в волосах пальцах, когда она поправляет прическу перед входом в аудиторию, при внезапной любви к черному кофе, которое она заказывает вместо чая…       И душ, разорванных на куски, достаточно. Надо заканчивать.                    

***

             С третьей попытки она соглашается поговорить с ними по телефону.       Вышло не сразу. Автоответчик сообщал, что Озаки Кое находится в Окинаве с тех пор, как они представились студентами Мори. Не стоило, наверное, так начинать — кто знает, какая скрывается в их сердцах драма.       Но голос ее звучит здраво:       — Что же вам интересно, Осаму Дазай?       Йосано поддерживающе поднимает вверх большой палец и затихает. Она сегодня не возвращается в общежитие, так как у Дазая есть своя маленькая квартирка в южном районе Токио. Здесь они могут остаться наедине чуть дольше, не тратясь на сборы и проезд, не боясь взглядов Мори. Стоило пригласить ее раньше, думает Дазай и одновременно начинает:       — Хотелось бы свести счеты с вашим бывшим… мужем. Наверное, вы не догадываетесь даже, сколько у нас с вами общих черт.       Дазай видел фото: женщина, разговаривающая с ним по телефону, в действительности как кинозвезда, под которую все пытается косить Мори. У неё стабильно собранные в высокую прическу красные волосы, строгий стиль в одежде — приталенная рубашка, длинная юбка, — подчеркивающий фигуру настолько, что создаётся впечатление: всем подойдет. Такой женщине нельзя изменять — это противозаконно.       С другой стороны, это и есть общее: Йосано, прославившаяся своим острым языком, имеет не только золотые руки, но и красивую грудь, неровный загар на сильных плечах, длинные пальцы — в детстве была неплохой скрипачкой, — быстрый ум, а Дазай…       Дазай до сих пор не может собрать себя по частям. Но у всех людей есть плюсы. Просто он свои увидеть не может — тоска внутри все заволокла.       — Значит, Мори, — словно пробуя на языке новое слово, повторяет она. — Я не имею ничего против обгладывания его косточек. Он поморочил мне голову. Видно, больше, чем вам, — не вы ли та самая «студентка», на разговоре с которой я его поймала?       — Не думаю, — оглядываясь назад, отвечает Дазай. — Мы познакомились с ним намного позже, но история та же.       Он неожиданно замолкает. Непривычно быть настолько откровенным с незнакомой, но заинтересованной дамой. Где-то в душе проскакивает подозрение, что она может все растрепать, но Дазай, словно вязкий сироп, эту мысль проглатывает. Терять им все равно нечего — Мори у них не преподаёт.       — Забавно, я никогда не замечала у него склонности к делам такого типа. Не подумайте ничего плохого, но я старой закалки: не понимаю, когда два мужчины… не одобряю…       — Я понял, — горько прерывает он. — Не вы одна. Но, стоит признать, сообщаете вы об этом деликатно.       — Но и не отрицаю тоже. Не могу запретить такому существовать. Бог же нас для чего-то создал такими: с изъянами, — ее голос становится странно глубоким. — Не уверена, что вы можете понять, но когда мужчина, в которого ты влюблен, изменяет… Со студентами — совсем ещё детьми, а ты не молода…       — Вам же около тридцати — самый рассвет.       — В сравнении с ними… конечно, он меня разозлил. Я хорошо помню, что разбила его любимые наручные часы о стену. По машине провела кухонным ножом. Все, чтобы напоминало обо мне при разводе. Даже квартиру отобрала — хотя он, наверное, уступил. Сдался.       — Это неплохо так его растормошило — я видел. Он, видимо, привык всех держать под контролем да в неведении.       — Есть в нём что-то такое.       Они замолчали. Дазай, стараясь не перепрыгивать с тему на тему, стал продумывать новый вопрос. Тон Озаки — к слову, женщина вернула себе девичью фамилию — подсказывал, что остальная часть разговора пройдет на славу. Но с чего же начать?       — Можете просто рассказать нам о нём чуть больше? Информации крайне мало.       Она вздохнула — как будто сама ни о чем не догадывалась.       — Это было так давно… Познакомились мы, когда мне было двадцать три года, то есть шесть лет назад. Он был молод, работал в этом треклятом университете, но своими речами мог, наверное, и императрицу в кровать увести… С родителями его я не была знакома, они рано ушли из жизни.       — Вот как…       — Как бы я его ни ненавидела, не стоит забывать, что Мори тоже человек. Со своими недостатками, конечно, но и чувства у него человеческие. Свою работу он любит так же, как заговаривать зубы…       — У вас с ним были дети?       — Должны были… но…       — Мои соболезнования.       — Спасибо.       Дазай накручивает прядь волос на палец. Он почти физически чувствует, как разговор иссякает. Йосано поддерживающе гладит его по плечу, разглаживая футболку с вызывающей надписью — все это время она была занята знакомством с комнатой своего нового, казалось бы, близкого друга. Дазай хорош не только задницей: он высокий, с пушистыми волосами и ресницами, с таким же поразительным отсутствием волос на лице, немного феминный из-за узковатых плеч и мальчишеской ухмылки или, может, вечно то ли печального, то ли, наоборот, ребяческого взгляда… В любом случае, она-то видит, как смотрят на него девушки и некоторые парни, когда они идут мимо на улицу, конечно, все еще замечая его действительно классную задницу…       Вопрос только один — для чего им, вроде бы привлекательным, вроде бы достаточно уверенным в себе людям такой человек как Мори?       — Сейчас у меня все идет на лад, жду ребенка, вышла во второй раз замуж, — продолжает Кое. — Поэтому не осталось ничего кроме квартиры, которую я сдаю, и воспоминаний, от которых тоже пора избавиться, рассказав вам.       — Будет полезно. Теперь мне кажется, что я не знаю ничего, кроме того что он любит омерзительно-горький кофе.       Её номер телефона Дазай нашел на богом забытом университетском сайте — там он указан как дополнительный к основному номеру Мори; как человек, к которому стоит обращаться, если с ним что-то произойдет.       — Я тоже помню. Но он не всегда был таким. Сейчас Огаю тридцать восемь лет. Он человек взрослый, со своими скелетами в шкафу. Что я могу рассказать?.. В прошлом он — чудесный доктор. Философия в целом была вторым образованием, которое он получил. Может, тогда что-то и произошло…       Действительно. Дазай вдруг представил, как женщина, говоря с ним по телефону, держится за округлившийся живот с материнской любовью, и их метания по поводу профессора тут же потеряли первоначальный смысл, значение. Себя же Дазай резко почувствовал неполноценным. Мори ведь тоже человек. Он никого насильно ни к чему не склонял. А жизнь должна продолжаться — не убил же он их, в самом деле. Сами, наверное, дураки, потому что повелись…       — И что же, не замечали вы за ним никаких склонностей к, скажем, людям моложе его, помимо последнего случая?..       — Замечала. Я и сама была молодой. Может быть, Мори считает, что встретить настоящую любовь можно только в молодости — мне невдомек. А остальное…       Последующий разговор проходит спокойно. Дазай вежливо прощается с женщиной, а Йосано по-врачебному желает ей лёгких родов. Вся их энергия улетучевается вместе с затухающими гудками. Дазай и сам не осознаёт, когда говорит:       — Может, расскажешь о себе побольше?       Она улыбается глазами.       — С удовольствием. Все ждала, когда ты попросишь.              

***

             В середине мая они едва ли находят время, чтобы выбраться в местное кафе. Всю дорогу Дазай ноет, потому что, конечно, терять время на поездку на край города совершенно не хочется, но встретить знакомых иногда — еще хуже. Йосано не совсем понимает, почему он волнуется. В основном район, в котором находится их университет, населен такими же заебанными, как они, людьми. Это район студентов.       Однако в зале становится еще хуже.       — Может, возьмем с собой поесть? — спрашивает Дазай, втягивая голову в плечи.       Йосано бросает на него скептический взгляд.       — Если ты хочешь, конечно, но что с тобой в последнее время?       — Дело в том, что я на днях встретил…       Он неожиданно замолкает. В своей серой кофте выглядит как загнанная в ловушку лань. Йосано оглядывается по сторонам, желая понять, что напугало ее друга, пока… Она понятливо вздыхает. Очередь перед кассой не то чтобы длинная, но шумная компания из шести человек занимает половину кафе. Они не хулиганят, но разговаривают, не понижая голоса; со стороны выглядят словно школьники, и только растительность на лице выдает, что возрастом они старше двадцати лет. Один из них замечает взгляд Йосано и подмигивает.       К сожалению, это дает повод рыжему парню, до этого стоящего к ним спиной и активно размахивающего руками, тоже обернуться.       Ноги Дазая внезапно перестают выдерживать его вес.       Он вжимает голову в плечи еще больше, однако образ, всплывающий в памяти, тут же дает о себе знать: широкая грудная клетка, в меру накачанные мышцы, капли воды на прессе… Несмотря на свободную закрытую кофту, фигуру парня легко распознать, особенно, когда он широкими размашистыми шагами приближается к их компании. Улыбается.       Йосано помнит его имя, так как именно ей как члену студсовета отдают в распоряжение новоприбывших. Когда-то Дазаю она тоже показывала просторы университета, не подозревая даже, что уже тогда он попал в капкан профессора… В тот же год Накахара Чуя поступил, прославившись спортивными достижениями, на педагогический факультет. Зря, наверное, она не упоминала, что знакома с ним лично, или не сказала о том, что на вечеринку, на которой они разговорились, были допущены только их однокашники — люди из того же университета.       Губы Дазая тянутся в вымученной улыбке. Он машет рукой.       — Привет, — говорит Накахара Чуя, обжигая их запахом кофе — благо, не горьким. — Ты мне не перезвонил.       — Не то чтобы мы договаривались, — отвечает Дазай, пытаясь вспомнить его имя. — Я дал деру.       — Помню, — оглядываясь на своих друзей и отдавая им какой-то знак, который, как подозревает Йосано, освобождает их от ожидания и любой ответственности за друга, бормочет он. — Но почему? Мы даже не переспали.       С лица Дазая в тот момент надо писать карикатуры.       — Но я был голым…       Он точно помнит, что на нем остался только ворох потных бинтов. Он помнит, как искал свои трусы под диваном. Помнит, что рыжий парень был тоже голым, — хотя… тот выходил из ванной… Дазай застенчиво кусает губу — внутренняя сторона щеки уже кровоточит. Приятно, конечно, узнать, что он не порвал кому-нибудь зад — и ему не порвали. Сам он предпочитает быть снизу — тоже, наверное, вина Мори, — но тогда, не заметив боли, решил, что ночью экспериментировал.       — Мы целовались, да… — говорит рыжий, и его уши, спрятанные за волосами, сливаются с ними цветом. — А потом ты вырубился. Зато я так же помню, что ты бормотал: «Я тебе перезвоню, Чуя»…       — Чуя?       Уверенность на лице парня тут же сменяется кислой миной. У Дазая поднимается настроение, и теперь он всерьез разглядывает собеседника, подмечая детали, отчего-то незамеченные им раньше: веснушки на прямом носу, синеву глаз, низкорослость… Еще у него чокер на крепкой шее, который выглядит так, словно скоро взорвется — видно, на пару размеров меньше, чем необходимо, — что каким-то образом утверждает резкое сравнение Чуи с псом. Дазаю кажется, что это станет локальной шуткой, но пока что он воздерживается от комментариев.       — Оставить наедине? — сухо, не желая прерывать разговор, спрашивает Йосано.       Дазай хочет ответить, но — чертово местное кафе — взглядом внезапно цепляется за крайний столик. Он думает, что где-то уже видел эти волосы — настолько светлых в Японии не так уж и много, — и морщит лоб, напрягаясь…       — О мой бог, — выражается Йосано. — Как же он меня зае—       Чуя тоже оглядывается назад. Его компания стоит за окнами, вяло переговариваясь, на перекуре, и изначально он думает, что это они вызвали такую реакцию, потому что он уже говорил им не вести себя настолько бестактно в общественном месте… Но потом он тоже узнает.       — Это не Мори-сэнсей? Забавно, не видел его со студентками раньше — это по-своему мило.       Дазай дрожит от сочетания этой фамилии и приставки, но Чую не поправляет, задерживаясь глазами на напрягшейся шее и снова, казалось бы, рвущемся чокере. Дышать становится легче, но их очередь тем временем уже подходит. Девушка заказывает раф, Дазай черный чай, а Чуя — еще одну порцию капучино. Краем глаза первые подмечают, что Мори снова пьет свой эспрессо и опирается на ладонь при разговоре, — его глаза с такого ракурса кажутся неземными; оба знают. Он в черной рубашке, а на Элизе свободное белое платье, подчеркивающее плоскость ее груди и сложившийся между ними контраст, — из-за этого она выглядит слишком юной, младше восемнадцати лет, и Мори, кажется, нравится это в ней.       Йосано фыркает — она хотела оставить все как оно есть, но теперь…       — Мальчики, мне нужно забросить грязное нижнее белье в химчистку, — резко заявляет она, подмигивая. Накахара и глазом не ведет. Дазай понимает намек. — Но это подождет, сначала попудрю носик… Повеселитесь в мое отсутствие.       Она исчезает в уборной, и Чуя, касаясь какой-то слишком горячей сквозь слой ткани рукой плеча Дазая, уводит его в сторону, чтобы дать другим пройти к кассе. Он прислоняется к стене. Начинает непринужденную беседу и все время как бы случайно проводит по чужой коже пальцами. Дазай решает, что тот ему нравится, — не только фигурой, но и внимательностью. Мысленно он уже одобряет свой выбор, сделанный в нетрезвом состоянии. И внезапно вспоминает, что действительно до этого видел Чую, сидящего посреди шумной компании в столовой.       — В этом универе со мной учится только Пианист, — поправляет он. — Остальные предпочли отказаться от высшего образования. Странно, да? В Японии, как говорит статистика, таких только пять процентов.       — Пианист?       — Это прозвище, — Чуя поправляет волосы, внезапно смущенный чужой неосведомленностью. — Тебя я видел в столовой тоже, но почти всегда одного… В последнее время в компании Йосано-сан… Боялся подойти, кстати. Мне говорили, что ты всех отшиваешь.       — Кого — всех? — удивляется Дазай. За последние два года он вообще не помнил, чтобы к нему подходили с таким вопросом.       — Что? Ебаный Пианист…       Все заканчивается тем, что они договариваются о встрече в следующий четверг. Дазай считает дурным тоном секс на первом свидании, но теперь всерьез раздумывает, что оно у них, можно сказать, уже было. Вот Мори на первом свидании держал себя в узде, может, от того и стереотип, подумал Дазай и снова поймал себя на мысли, от которой следовало бы избавиться. Чуя был милым. От него исходил легкий запах капучино и сигарет без фильтра. У него была крепкая компания, все еще ожидающая его под окнами, пока он, видимо, «цеплял телочку» — эту фразу Дазай уловил, когда самый высокий из компании закрывал за собой дверь, и надеялся, что больше такого уже не услышит.       — Долго же там твоя подруга, — когда заканчивается напиток, говорит Накахара. — Я ценю, конечно, что она дала нам возможность поговорить, но одновременно с этим… она точно не прознала, что ключи от машины у меня и эти олухи теперь не могут добраться домой, так как не хотят нам мешать?       У Дазая вытягивается лицо, и он складывает два и два — все-таки целая компания с недовольством и одновременно одобрением смотрит на них, стоя под накрапывающим дождем. Чуе как будто все равно, и он смотрит такими глазами, словно готов оставаться здесь вечность — не столько чтобы подольше поговорить с Дазаем, сколько чтобы подействовать на нервы друзьям.       Тогда Йосано появляется, несмотря на то что ее раф остыл.       Изначально Дазай не замечает изменений — в глаза только бросается ее скованность. Когда она подходит ближе, Чуя говорит первым:       — Доброго дня, Мори-сэнсей.       Дазай застывает, внезапно осознавая, что за его спиной внезапно подошедший Мори во всю орудует своим ястребиным взглядом, подмечая детали: насколько их компания разрослась, зачем появились здесь, почему теплые пальцы Чуи находятся в движении, наматывая круги на ладони Дазая…       — Доброго дня, — синхронно говорят Дазай и Йосано.       Мори небрежно отвечает им и поворачивается спиной; Дазай видит, что свою спутницу тот оставил сидеть за столиком. Старая схема: «Посиди, детка, минут десять, чтобы не вызывать подозрений». Девчонка бездумно размешивает сахар в кофе. Именно в этот момент одним широким шагом Йосано преодолевает расстояние между ними и встает на место Дазая, скрывая руку в заднем кармане брюк профессора. Тот не обращает внимания и выходит за дверь.       — Что ж… — начинает Чуя, видевший это, но не задающий вопросов. — Если хотите, мы вас подвезем. Жду снаружи — у нас две машины, потеснимся, но мест хватит.       Когда он присоединяется к друзьям и достает сигарету, и Йосано может быть уверена в секретности их разговора, она наконец признается:       — Пойдем быстрее. В одной юбке мне очень холодно.       — Ты?.. — пораженно начинает Дазай.       — Ему повезло, что у меня не было месячных. Про грязное белье я не соврала, но про химчистку, может, немного. Представь, какая сцена будет, если кто-нибудь их найдет раньше Мори… или если они выпадут из его кармана в коридоре?                     

      На потрепанном лексусе путь действительно сокращается в разы. В нем уместились, правда, не все, и четверо оставшихся парней, проехав несколько километров позади на классической тойоте, свернули в другое кафе.       Дазай уместился спереди, поближе к Чуе, который выбил у Пианиста место за рулем. Тот уступил только, когда его прижали к стенке за распространение слухов и пообещали серьезно поговорить в будущем времени, и тот почти не смеялся даже, когда опускал сиденье для Чуи.       Йосано — сзади; елозит, стараясь не обжигаться о кожу сидящего рядом Альбатроса. Это он между прочим ей тогда подмигивал, но сейчас старается сохранять тишину, изредка отряхивая грязь со своих военных ботинок. Его косичка мотается из стороны в сторону вместе с ним.       — Откуда такая преданность японским машинам? — спрашивает Дазай, не отрывая взгляда от левой руки Чуи; правую он высунул вместе с сигаретой в окно, и более заметный загар с локтя по запястье говорил, что делает он это часто.       — У отца Альбатроса свой салон. В основном автомобили, доставшиеся нам, «поддержанные», их должны были утилизировать, но мы починили и, как видишь, используем, чтобы ездить по Токио. Не то чтобы удобно — я бы предпочел метро или мотоцикл, но мы частенько забредаем в такие места, куда общественный транспорт не доходит, а на байке помещается от силы два пассажира.       После слова «поддержанные» Дазай заметно напрягается и пристегивается — он не любит машины и в принципе не умеет водить. Чуя, заметив его напряжение, коротко смеется.       Довозит он их быстро, без бессмысленных разговоров. Обменивается телефонами. Шутит, что теперь, раз знает, где живет Дазай, будет заезжать каждое утро и, напяливая странную шляпу, уходит.       — Он мне нравится, — сообщает Йосано тем же вечером по телефону.       — Не поверишь: мне тоже, — снимая рубашку, чтобы залезть в ванну, говорит Дазай. — Как будем делить?       — Общих тем нам хватает. Парней тоже. Я уступлю.       — Так легко?       Вода облепляет ноги. Дазай медленно идет на дно, прижимая острые коленки к груди. Конечно, на каком-то моменте задом упирается в устойчивую поверхность — никаких зыбучих песков. И снова тянет руку к телефону.              

***

             Лично они встречаются на следующий день. Она врезается в его грудь посреди столовой и едва ли не опрокидывает поднос с едой на себя. Дазай предпочитает брать с собой бенто, но приходит сюда по привычке, чтобы встретиться с Йосано. Такие столкновения здесь не редки. Он на автомате протягивает длинные руки в бинтах, придерживая девчонку за плечи, и наконец замечает слишком светлый для Японии цвет волос. Голубые глаза, смотрящие из-под бровей с благодарностью. Небольшой аккуратный рот, который вдруг говорит:       — Ты Дазай Осаму, не правда ли? — Дазай прикидывает, откуда она могла узнать его имя. — Мне… Мори-сэнсей о тебе много что говорил.       Приветливая улыбка застывает в горле. Дазай пытается собрать разбежавшиеся мысли, поправляет бинты, но наверняка палится — по лицу все видно.       — И что же он рассказал?       — Что ты был лучшим учеником на его предмете.       — О, — только и отвечает Дазай, внезапно пораженный тем фактом, что Мори вообще о нем упоминает. Другой вопрос — где, в какой позе он упоминает о нем? Одновременно с этим Дазай прикидывает, может ли девчонка не договорить ему правду до конца или соврать. Сам честно признаётся: — Мы давно не виделись с профессором, он бросил нашу группу, когда я перешел на второй курс.       — Так всегда происходит, — она пожимает плечами. — Мори… сэнсей говорит, что первокурсники за счет привыкания более деликатны с преподавателями. Чем старше — тем грубее. А он очень ранимый человек…       Дазай с трудом подавляет смех. В его голову внезапно приходит гениальная, как он считает, идея. Мори дорожит своей репутацией, так ведь? Почему он не подумал, что кто-нибудь вроде Дазая воспользуется этими неумело вылетающими изо рта словами?       — Ты права, мы были довольно близки. Духовно, — уверенно продолжает он. — Понимаешь, из-за этой болезни сэнсей совершенно расклеился, видимо, так и не отошел…       — Болезни? — тонкие пальчики сжимаются на подносе сильнее.       — Ну как же… половые болезни, я уверен, заработанные наследственно, а не лично, часто портят жизнь людям такого темперамента.       Лицо девчонки моментально краснеет. Потом наоборот — кровь отливает от щек. Она пытается удержать поднос, но дрожащими руками соблюдать координацию тяжело, поэтому, впихнув его в руки Дазая, она убегает. Одумавшись, уже у двери замедляет шаг.       — И часто это происходит с девушками, оказавшимися рядом с тобой? — шепот опаляет ухо, отвлекая Дазая. Широкой ладонью Чуя ворует сок с подноса и подталкивает парня ближе к битком набитому столу.       — Как видишь, Йосано все еще рада общению — значит, не часто.       Они виделись утром, потому что Накахара, видите ли, обещает и делает. Но ничего не мешает Дазаю искоса посмотреть на, кажется, своего парня и оценить черную куртку, накинутую на него и подходящую к пурпурному байку, припаркованному на университетской стоянке. Широкая ладонь постепенно сползает с лопаток до поясницы. Наверное, она хочет скользнуть и ниже, но останавливается, и Дазай, оглядывая заполненный людьми стол, пока Чуя его представляет, смотрит на подошедшую Йосано каким-то по-щенячьи счастливыми глазами.       Может, если бы Мори не был настолько развратным, они бы не оказались сегодня здесь?.. Может, это даже на благо?              

***

             Больше их вместе никто не видит. Причины, правда, даже Йосано любопытны — впервые она интересуется об этом через два месяца, перед каникулами. Наслаждаясь свежеприготовленным Альбатросом бенто, оглядывается по сторонам и мычит:       — Она заказывает зеленый чай, — Элиза, снова улыбчивая, забирает кружку и, внимательно смотря под ноги, уходит. — Почему чай? И Мори над душой не стоит. Он что, умер?       Дазай пожимает плечами. Перед последними экзаменами его взгляд погружен в учебник.       — Наверное, ему и полугода не хватило, чтобы ее охмурить.       — Но мы же видели их вместе.       — Я тоже вижу тебя с Альбатросом каждую неделю. Но ты говоришь, что ничего нет, не так ли?       Девушка тут же утыкается носом в бенто. Она еще на той стадии, когда не хочется признавать отношения, но Дазай ставит на то, что у них уже был секс. Сам он держится — случая не было.       Так проходит еще две недели и наступают каникулы. Если вкратце: лучшее лето. Большую часть времени Дазай проводит в компании, разросшейся до десяти человек — «Флаги», как они себя именовали, были, казалось, не против. Чуя тем более. Они ходят в кафе, в бассейн — правда, Дазай предпочитает пить пляжные коктейли заместо этого, — то есть совершают привычные для студентов вещи, пока в конце концов не решаются умотать в Окинаву, поближе к настоящему пляжу, на оставшуюся неделю. В августе у Дазая с Накахарой происходит первый секс. Именно тогда, гордо опираясь на бедра своего официального парня, испытывая давно забытую боль и удовольствие, Дазай приходит в себя. Неожиданно он понимает, что живет по-настоящему. Не выживает — живет. Он дышит полной грудью, ночью, когда никого, кроме луны нет, окунается в море под пристальным взглядом оставшегося курить на берегу Чуи — не то чтобы он действительно видел его без бинтов, — набирает несколько фунтов и словно восстает из могилы. Йосано утверждает: это потому что его хорошенько оттрахали. Дазай не согласен с ней — дело ведь во «Флагах», в Чуе, в ней… в появившихся друзьях и семье.       Правда, на душе кошки скребут: все хорошее быстро кончается.       Отвратительная слякоть образуется в мозгу Дазая от появившегося предчувствия, и оно подтверждается, стоит ему выйти на учебу в сентябре. Казалось бы, все как обычно, рядом друзья и бойфренд, а потом, забирая учебники, он понимает: их выдавал студентам не привычный седой старичок, имя которого никто так и не запомнил, а Мори.       Выглядит как предательство. Он заходит с дежурной улыбкой и выточенной осанкой, говорит сладко-сладко, словно перед перваками, а не третьекурсниками; желая умаслить, воздерживается от тестов. На первом же занятии выдает:       — Хироцу-сан попросил подменить его на некоторое время, но вы, без сомнения, помните меня ещё с первого курса. Расскажете, как провели лето?       Зал ликовал. Философия сама по себе была несложным предметом, а студенты, заметив такой настрой от обычно скупого на ласку препода, повелись. Все, кроме Дазая и Йосано, узнавшей об этом…       — Странно, у себя я его не увидела, — делится она, когда Дазай выползает из аудитории с каким-то позеленевшим лицом. — В чем дело?       — Он жаждет моей крови. Серьезно.       — Он? — брови Йосано взлетают вверх. — Не трогал два года, а теперь объявился? Тебе не кажется это немного странным?       — Нет…       В панике он все вываливает. О разговоре с Элизой, о выдуманной болезни… После этого и объятий слегка успокаивается. Странно: никаких слухов не было. Словно девчонка похоронила эту тайну в себе, испугавшись огласки. Но какие-то последствия были, раз это и Дазая настигло? Или… нет?                            В течение семестра Чуя спрашивает несколько раз:       — Тебе нужна помощь?       Дазай отрицательно качает головой. Нисколько. Он выгребает из старого лексуса последние вещи и, что-то передав Накахаре, медленно поднимает по лестнице чемодан. Вещей у рыжего больше, чем у Дазая, и постепенно ими заполняется квартира чуть ли не до потолка. Не то чтобы Дазай против. Ему в кайф просыпаться в двухместной кровати — старую пришлось выбросить, — натыкаться ногами на чужие тапки, путать шампунь с крем-гелем для лица, бальзам с пенкой и всеми остальными косметическими средствами, используемыми Чуей. От квартиры не веет холодом.       Мори, что удивительно, никак не показывает себя. На паре он старается, чтобы имя Дазая поменьше слетало с языка, в его сторону почти и не смотрит. Вещает он так же коротко, только по делу, видимо, не желая настраивать студентов против. Они в восторге.       Но сам Дазай не очень. Что-то ему подсказывает, что Мори не из тех, кто спускает с рук такие поступки. Если и мстить, то метко и медленно. Может быть, это и есть месть — держать Дазая в напряжении, ничего не предпринимая при этом? Йосано поддерживает идею:       — Знаешь, его бывшая жена сказала, что он вполне легко уступил ей квартиру… Тебе наверняка тоже простит. В конце концов Элиза была одной из тысячи, ему повезло, что никто не поймал их на горячем. Чуть что — вылетит.       Озаки сказала, что Мори неплохой человек. Дазай и сам понимает это. Когда-то в его груди было ощущение, связанное с любовью, а любить плохого человека — возможно? Ведь если бы не личный опыт, Дазай до сих пор бы дышал в спину профессора, следил бы за ним в коридоре, подражая, заказывал бы черный кофе. Мори, если не смотреть на него сквозь слой покрывшихся пылью воспоминаний, был довольно хорош: молодым и каким-то туманным взглядом он часто смотрел, задумавшись, в окно, имел приятный голос, запах, лицо…       Действует на нервы. Несмотря на это, Дазай и сам не осознаёт, что прислушивается к подруге. Если Мори и выкинет что-то, лучше пусть сразу, а то в процессе ожидания и умереть можно. Или самому бросить универ.                            Перед сдачей экзамена Дазай заметно нервничает. Настолько, что даже пришедший с вечерней подработки Чуя замечает. Как назло, философия есть и на его факультете — ему тоже предстоит встреча с Мори. Он ничего не подозревает. Даже если и проскальзывают мысли, Дазай предпочитает отвлекать его от них прикосновением или ртом… Когда заканчиваются варианты, он спихивает все на волнение перед экзаменами. Чуя верит — если бы он узнал, какую боль профессор причинил Дазаю и Йосано, без кулаков бы не обошлось, а Дазай знает, насколько Чуя хочет закончить университет.       Выход находится сам: желая отвлечь парня от тёмных мыслей, Накахара зовет его на свидание в то же самое кафе, где они встретились. Так резко, что Дазай и подготовиться не успевает. Впрочем, его внешний вид уже не кажется важным, когда спина прижата к двери туалетной кабинки, и губы плотно сжаты. Чуя копошится где-то внизу, и его рыжая макушка перемещается с места на место под пальцами Дазая. Стоны вырываются изо рта неровными волнами, живот содрогается от внезапных толчков и тяжелого дыхания. Лоб влажный.       — Всегда будешь так меня утешать? — находит в себе силы сказать Дазай и закрывает рот рукой, потому что губы Чуи каким-то образом успели сжаться вокруг соска.       — Посмотрим, — оставляя после себя влажный след, сообщает Чуя. — Может, мне удастся вывести тебя на чистую воду — я так мало знаю о тебе. Кстати… Я думал, что ты весь будешь в бинтах, и… рад, что это не так.       В подтверждение своих слов влажной чистой ладонью — он не соглашался на секс, если они не помоют руки, — он проводит от V-образной линии до пупка. Умещается за секунду. Пока его рот занят шеей парня, рука скользит прямо к ремню и освобождает образовавшуюся у ширинки выпуклость — Дазай выдыхает от облегчения и судорожно стонет, когда уже малиновую головку обхватывают чужие пальцы. В памяти резко всплывает, что Мори, отторгающий свою бисексуальность, почти никогда не касался его там. Задницу, причем, зацеловывал — в прямом смысле слова. Словно услышав его мысли, рыжий опускает вторую руку с поясницы на зад.       — Это прозвучит немного неприятно, — горячий рот переходит на мочку уха, — но помимо твоего красивого лица я засмотрелся именно сюда… греховный вид сзади, ты знал?       Ладонью он вовсю уже обхватил правую ягодицу и сжал. Слышал такие слова Дазай, впрочем, не впервые, но от Накахары — приятно. Он всё делал с проскальзывающей в репликах и движениях любовью — трогал, целовал. Опускался на колени, не боясь запачкать джинсы о грязный пол…       Бинтованными руками парень обхватывает теплые и твердые плечи, пока Чуя не постукивает его по бедру. Штаны с длинных ног летят на закрытый стульчак, и Дазай думает, что не захочет их забирать после секса, пока его ноги, подхваченные под коленями, не забрасывают на крепкую шею рыжего. Бедром Дазай чувствует холодную текстуру чокера, и это приятно; ему нравится, как устойчиво держатся его ступни на верхней части спины Накахары, а собственная спина плотно прижимается к стенке кабинки. Она трясется, но отрезвляет. Выглядит грязно. Наверное, после секса Дазаю захочется обработать себя медицинским спиртом, но сейчас он не сдерживается — стонет громко, забывая закрыть рот руками.       — Тебе когда-нибудь отсасывали в туалете? — резко останавливаясь, интересуется Чуя.       Чтобы ответить, приходится опустить голову вниз, и она начинает кружиться от этого зрелища: чистый взгляд синих глаз направлен прямо в карие, несмотря на то что лицо Накахары погребено между бедрами Дазая настолько тесно, что возникает возможность легкой асфиксии. Тому, впрочем, кажется, все равно — он продолжает наблюдать за резко вздымающейся грудью, прислушиваться к глубоким вздохам и фразе:       — Вообще не отсасывали.       Мори, конечно, знатно его просветил в делах любовных, но предпочитал ограничиваться исполнением фантазий, которые можно совершить и над телом женщины. Теперь Дазай задумывается, как они продержались так долго — ведь он был экспериментом Мори, возможно, единственным парнем в его сексуальной жизни. Впрочем, хорошо, что Чуя успеет хоть где-нибудь побыть первым, ему очевидно нравится это — глаза сужаются от наступившей гордости, рот наконец перестает издавать человеческие звуки, заполняясь по горло. И ресницы блестят от слез.                            Из аудитории все вылетают подозрительно счастливые. До Дазая не доходит — ничего, кроме очереди. Он прекрасно помнит, что к проверке предмета Мори относится чрезвычайно серьезно, и он ни раз и ни два получал за глаза звание преподавателя, который может и до мелочи доебаться. Видимо, метеорит все-таки где-нибудь пролетел. Кто-нибудь задохнулся и умер.       Дазай присвистывает и, обхватив себя за плечи одной рукой, закрывает дверь.       В кабинете из-за включенного на всю кондиционера начинают подрагивать руки. Честно — не из-за нервов. Морозный воздух разгоняет по помещению приторно-горький аромат кофе. Краем глаза Дазай замечает, что окна закрыты, и ему, кажется, перестает хватать воздуха. Мори, впрочем, даже не поднимает взгляд от чьей-то зачетки, но находит в себе силы подозвать Дазая рукой. Судя по выражению его лица, радости он тоже не испытывает.       — Зачетку, — требует он, и Дазай падает на стул, выполняя просьбу.       — Начнем?       — Закончим. — Мори поднимает взгляд, и звук его пальцев, постукивающих по столу, не предвещает ничего хорошего. — Я знаю, что ты сказал Элизе, а точнее, наврал, что я болен. Зачем?       От сердца отлегает. Расслабившись, Дазай откидывается на спинку стула, внезапно понимая, что он готов к этому разговору.       — Неожиданно для себя осознал, что вы находите новое развлечение ежегодно. Самому не противно?       — А тебе, Осаму?       Собственное имя ощущается как набитая оскомина. Дазай кривится. Потом — вскидывает руки.       — Вы взяли весь мой поток, чтобы сказать сегодня это?       — Нет, что ты, — Мори поднимается с места и затрачивает минуту, чтобы обойти стол. — Хироцу-сан и правда ушел в отпуск. Я решил, что стоит лично сообщить: справки вполне хватило, чтобы доказать ей обратное. В больницу вместе ходили.       За время своей громогласной речи Мори сокращает расстояние до минимума. Спасает, наверное, только то, что Дазай сидит и смотрит на него снизу вверх. Наклониться профессору совесть — или что-то существующее в нем — не позволяет. Прикоснуться к студенту он тоже не решается. Так и стоит, прислонившись бедром к столу, напряженно улыбаясь.       — Вы ее уже трахали? — внезапно спрашивает Дазай. Совершает ошибку, конечно, — расстояние стремительно уменьшается, и ладонь профессора вцепляется в спинку стула, теперь держа его под наклоном. Дазай не двигается, все еще держа ноги скрещенными. Колено, затянутое светлыми брюками, упирается Мори в бедро.       — Почему тебя это волнует, детка? Мне начинает казаться, что ты ревнуешь. Или вы. Звонили моей бывшей жене, устроили цирк с телефонами, подсунули женские трусы в карман, придумали эту историю с болезнью. Не слышали никогда, что прошлое стоит отпустить, а не гнаться за ним? Как бы понравилось Накахаре, если бы я рассказал, что трахал тебя в той постели, в которой вы спите теперь?       Гордость от осознания, что они поменяли кровать, клокочет в груди Дазая.       — Сколько их было?       — Что? — непонимающе моргает профессор.       — Таких как я. Как Йосано. Как Элиза.       — О, — только и выдает он, отступая на шаг. Выражение на его лице сменяется замешательством. Словно подсчитывая в голове цифру, он оттопыривает пальцы, пока не получается пять. — Доволен? Думаю, мы достаточно поговорили. Пора звать следующего. И желательно — никогда больше не слышать друг о друге.       — Так просто? — с пустым лицом интересуется Дазай.       Внезапно он понимает, что Мори не догоняет, насколько далеко ушел. Из-за своего извращения не осознает, сколько боли причинил многим. Дазай как никогда понимает его — сам собирал себя по кускам и совершал поступки, на которые в обычной жизни был не способен. Что такое хранит в своей голове профессор — нужна ли ему помощь, жалость?.. Бинты на запястьях стали сдавливать кожу невероятно сильно. Казалось, что давно зажившие швы разошлись, а раны начали кровоточить. Два чертовых года Дазай потратил на оплакивание слишком пустых отношений, которые не стоили того. На его лице выступила улыбка.       — Я хочу оказать вам услугу, — медленно начинает он, расставляя каждое слово. — Ведь вам тоже нужна помощь. Только выйду из аудитории и прямой дорогой пойду в деканат, чтобы сообщить о пяти невинных душах, иначе их станет еще больше.       Мори теряет лицо. Его плечи выдаются вперед.       — Знаешь… ты ведь тоже полетишь следом. Как студент, нарушающий этику, — медленно произносит он, чем-то увлеченный. Замечая направление взгляда профессора, Дазай осматривает кабинет и натыкается на зачетку. Его ногти погружаются глубже в кожу. На зачетке написано: Накахара Чуя. - Он ушел отсюда счастливый, с высшим баллом… Скажем, у меня есть несколько тузов в рукаве. Помнишь видео, которые мы записывали два года назад? Предлагаю сделку: выйдешь сейчас и пойдешь домой — я их удаляю, а если нет?.. Думаю, увидев их, он меня возненавидит. Тебя тоже.       Дазай ощущает, как медленно погружается на дно. Звуки из коридора, голос Мори — все теряет первоначальный смысл, и силы покидают его, как вода, текущая с гор. Он упирается пятками в песок и отталкивается — только тогда звуки вновь становятся отчетливее, а звон в ушах умолкает.       — Шантаж предлагаете?       — Что-то вроде того.       На секунду Дазай задумывается. Ясно одно: профессор серьезно болен. У него болит сердце, и яд перетекает из одного человека в другого. Яд смертелен. Если не убить первоисточник, Чуя тоже, заразившись, умрет. Это как лихорадка. Или чума. Или вирус. Крепко зажмуривая глаза, Дазай представляет, как его организм сам выводит яд сквозь кожу. Одновременно с этим, вместе с ядом, из него выходит все хорошее и плохое, происходившее за последние три года. Знакомство с Йосано — вечеринка. Разговор о Мори. Утро в незнакомой квартире. Капли воды на торсе. И все остальное.       О чем думает Мори, он, конечно, и знать не может. А о чем думает сам, тому лучше не знать. Чтобы оставалось хоть что-нибудь, невысказанное вслух, но такое важное.              

***

             Чуя сломал ему нос.       Дазай узнал об этом внезапно — от Йосано. С Чуей они не виделись после того, как он, выйдя из аудитории, отправился прямиком в деканат и известил всех о том, что Мори спит со студентками уже пятый год. Одновременно с этим лично написал заявление об уходе и, появившись дома, оставил прощальную записку, где сказал, что пока поживет у Йосано. А на следующее утро интернет загудел от видео сообщений, где Дазай, упираясь руками в грудь человека, лица которого не было видно, подскакивает на члене. На следующем — берет в рот. И еще, и еще. Сомнений, что это Мори, несмотря на то что лица не было видно, ни у кого не было. И он полетел с работы.       Но Чуя, видимо, как-то его нашел.       — Может, стоит взять телефон, раз ситуация пошла не в пользу ублюдка? — интересуется Йосано.       — Ты ведешь себя, как королева драмы, — заявляет она в следующий раз, проходя мимо комнаты.       — Он звонил сегодня пять раз, — возвращаясь со свидания с Альбатросом, уговаривает она.       И Дазай берет телефон. Говорят они долго, прерываясь на признания в любви и совместные слезы. Уже не утаивая ничего, Дазай рассказывает все — от начала и до конца: о своих родителях, оставшихся в Йокогаме, о рыжей маленькой собаке, напоминавшей ему о Чуе, о приезде в Токио, о шрамах, которые он скрывает, о нескольких походах к психиатру, о ночи в больнице, о потере крови. Он сам не понимает, до чего сильно крутанулась его жизнь за этот год. Но Мори и здесь приложил свою руку. Немало. Может, жизнь и отняла у него все, но оставила самое дорогое.       Чуя и сам это признает. Перед Рождеством вместо подарка под ёлкой говорит:       — Я тоже бросил.       — Курить? — не догоняет Дазай.       — Это потом как-нибудь. Университет я бросил. Не быть мне учителем физкультуры.       — Честно говоря, — испытывая облегчение, говорит Дазай. — Я не верил, что у тебя получится.       Но вместе — обязательно. Вместе они, наверное, горы свернут.