Часть 1
10 ноября 2025 г., 21:27
***
Олег вошёл в квартиру и замер у входной двери. От неё, вглубь квартиры, тянулась дорожка из ярко-красных гвоздик, явно купленных оптом в ближайшем цветочном магазине. Олег тяжело вздохнул. Обычно Серёжа кашлял скромными календулами, а тут вдруг на тебе, море гвоздик. Его омега явно готовится к течке, раз начал чудить таким масштабным способом. Не успел Волков выйти из квартиры и, на тебе, пожалуйста, театральная постановка под названием «И где ты, сволочь, бродишь, пока я умираю?». «Это ж сколько он, бедолага, трудился, — умиленно подумал Олег, — от компа оторвался, цветочки заказал, расшвырял по всей квартире, небось. Видимо, на этот раз течка долгая будет, раз его так заносит. А я, блин, на овощной рынок смотаться не успел. Будем теперь без аджики на зиму.» Олег ещё раз выругался про себя, но быстро успокоился. В конце концов, не конец света, сезон овощей только начался, успеет. Течка любимого куда важнее. На кухне творился всё тот же бардак. Гвоздики были и на плите, и на столе, и на полу. И даже не думали исчезать, как положено делать всяким уважающим себя цветам после исторжения из организма больного. «Это ж сколько денег Серый перевёл на этот цирк,» — меланхолично размышлял Олег, выкладывая в холодильник приобретённые по акции продукты и пытаясь мысленно перевести стоимость цветов в стоимость ингридиентов для аджики, чтобы определить, какого количества домашней консервации они лишились.***
Мама Олега умерла во время родов. Отец — когда ему исполнилось четыре. Дальше до десяти лет его воспитывала бабушка, которая, даже будучи тяжелобольной, стремилась дать внуку как можно больше любви. Олег тоже любил её и даже сейчас, в тридцатилетнем возрасте, помнил её науку экономии. Тем более, что наука пригодилась: в десять лет после смерти бабушки он попал в детдом и нужно было как-то выживать, и уже не одному, а вместе с Сережей. Они познакомились в день приезда Олега. И с тех пор не разлучались никогда. Серёжа был отказником, и его никто не учил такой нужной в их ситуации науке экономии. Он совершенно не умел держать деньги в руках, но умел зарабатывать их головой. Так дальше и повелось — Серёжа зарабатывал деньги, а Олег следил, чтобы они не исчезали со скоростью ветра. При этом Волков не был жадным, и в дальнейшем, когда денег стало гораздо больше, ходил с Сережей и на выставки, и в рестораны, хотя потом, что греха таить, тяжело вздыхал и ехал на метро в другой конец города, чтобы затариться подешевле. Страх остаться в нищете прочно сидел у него в голове, но Олег терпеливо с ним боролся. Все вокруг твердили, что подобный омега не для него. Рыжий, нервный Серёжа, такой умный и такой худющий. Последнее обстоятельство волновало Олега больше всего, и он никогда не жалел денег на Сережино питание. Даже в детдоме старался добыть что-нибудь повкуснее, иногда даже за счёт других. Он никогда не воровал, но вот укоротить наглецов и отнять у них то, что они отняли у других — запросто. Олег был физически развит и мечтал стать военным, но вот, не вышло. Не вышло из-за Серёжи, который, как всегда, выбивался из общей массы и болел странной и редкой генетической болезнью, под названием «ханахаки». Олег, который в принципе не любил сложных и мудреных слов, предпочитая выражаться просто, зазубрил это название ещё в подростковом возрасте. Когда в первый раз во время кашля из Сережиного рта выпало несколько мелких, желто-оранжевых цветков, Олег застыл в ступоре. В его голове не умещалось, как такое могло быть. Сережа на все его расспросы отвечал, что ничего страшного, но Олег ему не верил. Ситуация понемногу ухудшалась, цветов становилось всё больше. Разумовский во время приступа пытался прятаться, но это же детдом, все у всех на глазах. Над ним стали смеяться, называть мутантом и, кривясь, говорили, что он заразный. Воспитатели делали вид, что ничего не видят и не слышат. Сережа ещё сильнее похудел, хотя казалось, дальше некуда; стал молчаливым, все время отворачивался, как будто не хотел видеть Олега. Волков терзался от неизвестности и совсем озверел, накидываясь с кулаками на любого, кто хоть как-то пытался задеть его друга. Однажды, полгода спустя, цветы, выпавшие изо рта, окрасились в бледно-розовый цвет. Увидев слабые следы крови, Олег не выдержал, сгреб ослабевшего Сережу в охапку и потащил в медпункт. Рыжий омега пытался возражать и сопротивляться, но Волков ничего не желал слушать. Вот так и выяснилось, что за болезнь терзает Сережу и каковы её последствия. Осталось понять, из-за кого Сережа в таком состоянии. Олег, терзаемый ревностью к своему другу и тревогой за него, перебрал в уме всех друзей, знакомых, знакомых знакомых и тех, кто когда-нибудь подходил к ним ближе, чем на метр, но ничего подозрительного не обнаружил. Правда оказалась куда проще — Сережа влюбился в него, в Олега, но будучи неуверенным в себе подростком, боялся сказать Волкову. Боялся потерять единственного не просто друга, а самого близкого в мире человека. Он был уверен в том, что Олег его не любит, вот и молчал. А до самого Олега такие вещи доходили с большим трудом. Сережа был для него всем, любить его было так же естественно и просто, как и дышать, ходить, думать. Олег никогда не анализировал эту свою всеобъемлющую любовь, он просто ею жил. Поэтому первое, что сделал Олег, когда Сережа, краснея, дрожа и заикаясь, всё-таки рассказал ему о своих чувствах — беззлобно наругал его за то, что молчал, потом прижал к себе и поцеловал. Вот так просто, безо всяких длинных объяснений. И в первую же течку Сережи поставил ему метку, опять-таки без лишних слов. Ну не любил он говорить о том, что и так понятно. Тем более, что Сережа говорить любил и объяснялся за двоих. После выпуска из детдома Сережа поступил в университет, чтобы в дальнейшем стать айтишником. А вот с Олегом все было непросто. Ему пришлось забыть о своей мечте стать военным, ведь оставить Сережу одного, было просто невозможно. Тот был нервным, склонным к истерикам. Он взвинчивал сам себя на пустом месте буквально за минуту, стоило кому-то более внимательно посмотреть на Олега, или, что еще хуже, улыбнуться ему. И снова из его горла вместо слов сыпались цветы. Вот так и остался Олег рядом с любимым, но никогда об этом не жалел. Во времена Сережиной учёбы он устроился охранником в ночной клуб, а Серёжа уговорил его двигаться дальше. С горем пополам Олег поступил в Школу МВД и сейчас, так же, с горем пополам, её заканчивал. Ну не любил он, в отличии от Сережи, слушать лекции и писать конспекты. Но для Серого было важно, чтобы Олег имел диплом — он ведь понимал, что Волков отказался от своей мечты ради него и стремился хоть как-то компенсировать ему утерянное. Так они и жили — странная пара со странной болезнью.***
Занявшись сортировкой добытых продуктов, Олег как-то подзабыл о страдающем омеге. Но Разумовский не был бы самим собой, если бы не напомнил о своих страданиях. Появился сквозняк от приоткрывшейся двери спальни, и до Олега доннесся запах ароматной вишни и послышался сильный, надрывный кашель. Полминуты — и сквозняк исчез вместе с запахом и кашлем. Альфа улыбнулся — омега услышал, что любимый дома, устал ждать и решил поторопить события. Но Волков, как та собака Нэна из «Питера Пэна», прекрасно умел отличать кашель притворный от кашля болезненного и понимал, что сейчас Разумовский дурит. Но он не имел ничего против и, хлопнув дверцей холодильника, отправился в спальню. Ну, конечно, если бы сейчас в дверях спальни стоял великий Станиславский, то точно проорал бы своё знаменитое «Не верю!». Волков настолько серьезно Сережино актёрское мастерство не оценивал и довольствовался тем, что есть. А посмотреть, с его точки зрения, было на что. Рыжий омега буквально расплылся на кровати, страдальчески закатив глаза, но не забыв при этом тщательно расчесать волосы и надеть свой любимый шёлковый халатик. Увидев Волкова, рыжий хитрец тут же перевернулся на бок и начал кашлять, всем своим видом демонстрируя, как же ему плохо. После серии надрывных звуков у рта появились бутоны гвоздик, мятые и как будто слегка пожеванные. «Во даёт, — как-то даже восхищенно подумал Олег, — небось заранее цветочков намял и под подушку спрятал, чтобы в нужный момент вытащить.» В принципе, Волков не возражал против такого варварского обхождения с цветами — все равно деньги уже потрачены. Он попросту залип на своего омегу, такого рыженького, худенького, такого лучшего в мире (для Олега). Тем временем, лучшему в мире омеге уже надоело изображать умирающего лебедя и он, вдоволь накашлявшись, поменял позицию — уселся на кровати, гневно прожигая взглядом зависшего альфу. Разметавшиеся по плечам рыжие волосы и горящие синие глаза ситуацию не улучшали. — Олежа! — звонкий голос прорезал тишину комнаты, вибрируя и возмущаясь. — Олежа, ты не видишь, что я умираю? — Ты… — неловко прокашлявшись, сказал Олег. — Ты просто такой красивый у меня. Я когда вижу тебя, такого… Я про все забываю, просто смотрю. И любуюсь. И думаю, за что же мне такое счастье. По комнате поплыл запах хвои, усиливаясь, окутывая и нежа омегу, как будто подтверждая слова альфы. Серёжа радостно заулыбался. Он и думать забыл обо всех своих тревогах и сомнениях, купаясь во влюбленном взгляде Олега, впитывая всей своей сущностью крепкий запах партнера. Раскрасневшийся омега немного продвинулся к стенке, приглашая своего альфу присоединиться. Олег воспользовался приглашением и тут же забрался на кровать. Сразу же прижал Сережу к себе, наслаждаясь крепким запахом вишни, приправленным чуть слышным ароматом гвоздик. — Почему гвоздики, Сереж? — чуть слышно спросил Олег. — Ну, это же очевидно, — чуть высокомерно ответил Серёжа, тщательнее устраиваясь в крепких объятьях своего альфы. — Они самые дешевые, ты ведь не любишь, когда я трачу деньги зря. К тому же, где я тебе столько календулы возьму? И они оба рассеялись. Смех отразился от стен, запрыгал солнечными зайчиками по мебели и выскочил в открытое окно, напоминая всем живущим в городе, что счастье возможно. Вот такое простое, немножко неловкое, странное счастье.
