Дом

      — Они уходят, — говорит Навилетт негромко, но Фокалорс даже не нужно напрягать слух, чтобы его расслышать. Казалось, ей не нужны даже его слова — она сердцем чувствует все, что происходит там, в воде. Она слышит плач океанидов — это очень злой плач, исполненный ярости и горя. Но ей самой не то чтобы совестно. То есть она просто пока ещё не знает, совесть в ней говорит или что-то другое. Она слишком устала, чтобы копаться в себе прямо сейчас. Плач океанидов исполнен горечи, от которой хочется зажать уши. Но и так ей не скрыться от их бед, их отчаяния и бессилия — ведь вода и в ней самой, а значит, их голоса продолжат эхом отдаваться в её голове, истязать и мучить, как не мучают даже на нижних этажах Фонтейнской Тюрьмы.       — Они уходят, — повторяет Навилетт, и в его голосе она слышит неприкрытый упрёк. И такую же плохо скрытую тоску. Она знает, в чем причина. Она знает, и это знание душит её, но Фурина не в силах ничего предпринять. По крайней мере, сейчас. Она только что сделала выбор. Она не будет заставлять их вернуться.       — Мы слышим, — отвечает она, едва щуря глаза. — И мы здесь бессильны. Нам нечего больше им сказать.       — В самом деле?       Её Верховный Судья не повышает голоса. А стоило бы. Он такой старательный, её Верховный Судья. Исполненный чувств к ней — самых разных, противоречивых, странных. Горячих. Фурина уже не знает, может ли, имеет ли она право ответить на эти чувства. Ей в пылу эмоций кажется, что океаниды своим уходом отобрали шанс у неё. У них.       Она оборачивается к Навилетту, усилием воли поджимая тонкие губы. Он бледнее обычного. Но в его глазах нет справедливого гнева, и это ужасно. Гнева нет, потому что он не имеет на него права. Потому что он — её фамильяр, самый близкий и самый прекрасный. Бессмертное существо, её опора, её незримая в большинстве случаев поддержка.       — Ты тоже не сможешь вернуться в воду, — тихо заключает Фурина. Она произносит вслух то, что ей, честно говоря, стыдно произносить. Стыдно признать, что она ошиблась. И что он страдает из-за неё. Будет страдать.       Полы его сюртука похожи на рыбий хвост, мягкий синий бархат, множество украшений…       — Ты можешь сказать то, что хочешь, — разрешает она чуть громче. — Никаких санкций не последует, мы обещаем. Скажи это.       Но её Верховный Судья молчит. Плач океанидов разрывает его изнутри, как и её саму, но он хранит молчание. Он хочет приблизиться к ней, но Фокалорс жестом приказывает ему остановиться.       — Мы не понимаем, почему ты ещё здесь, — на этом месте её голос чуть не срывается. Она едва не даёт себе пощёчину. — Что ты смотришь на нас?       — Я там, где должен быть, — отвечает он со всей строгостью. — Рядом с тобой.       — Чушь, — горько усмехается Фокалорс. И даже на мгновение забывает о давней привычке. — Вода отравлена. Мы… Я совершила ошибку.       — Пусть так, — кивает Навилетт. Упрямец. — Ошибки можно исправить.       — Это был твой дом. Тот, где ты появился.       С досады она вцепляется в рукоять своей шпаги. Навилетт нарушает её запрет приближаться. Он прямо там, позади неё. Он касается её плеч, его ладони больше, чем её собственные. Он сжимает Фурину так, что ей почти больно. И мучительно хорошо от того, что он не покидает её.       — Прошло много лет, — говорит он, закрывая глаза. Плач океанидов в её ушах стихает. Будто отдаляется. Они бегут. Фокалорс едва встряхивает белокурыми кудрями.       — И что же?       — И я нашёл себе новый дом. Подле тебя. Другого не нужно.       Фурина медлит, прежде чем кивнуть, повернув голову и уставившись на его холёные мраморные пальцы. Она хватается за его руку. Создаёт кратковременную связь. Ей нужна лишь секунда, но она задерживается чуть подольше, потому что ей приятно его прикосновение до мурашек.       — Ты говоришь правду, — выносит вердикт она. Не без облегчения.