Черные пятна

      — Помнишь ты когда-то привел в дом девушку? Мать ещё причитала, что она тебе не пара.       Гридлер только согласно промычал, продолжая пропускать меж пальцев его волосы. Кажется, это было одной из тех вещей, которые Грид не любил: первой в списке была бедность, второй — апельсины (Уанслер запомнил этот урок на всю жизнь, нельзя кормить брата его аллергеном), а третьей, как раз-таки, разговоры после секса. Но черт возьми, как же это приятно, касаться его горячей кожи, слышать хриплый голос над ухом и чувствовать, как расслаблен и спокоен его брат за пределами своего идиотского бизнеса. Честное слово, Уанслер даже какое-то время ревновал его к работе, все эти постоянные переговоры, встречи, любезные лобызания в десна с партнерами, просто потому что одному не выжить — он закатывал глаза, называл всех тупыми мажорами и продолжал уповать на то, что ему не нужны никакие подачки. Первое время, конечно, потом чувства взяли верх и если его ненормальный хочет сводить его на свидание в самый дорогой ресторан страны, то как он может отказаться?       Его мысли сбивчивые, вязкие после оргазма. Они лежали на широком диване в гостиной, сбоку был невероятный вид с небоскреба, а под щекой размеренно вздымающаяся грудь Грида — он такой теплый, такой расслабленный, витает где-то на грани между сном и реальностью, что-то неразборчиво шепча ему в макушку. Уанслеру нравится — это спокойно. Одна из немногих вещей, которая не тревожит его в последнее время.       — Как ее звали? — он сам водит пальцами по его ладони, поглаживает подушечки пальцев, широкое запястье, едва не пуская слюни на брата. — Люси? Или Линдси, я помню у неё было какое-то простое имя.       — Мейрилл.       — Мейрилл, — Уанслер смакует, пробует и не ощущает знакомого вкуса у чужого имени. Нет, ее точно звали не Мейрилл. — Подожди, а Люси тогда кто?       — Мой бывший ассистент.       — А.       — Ага, — Грид улыбается, он чувствует это кончиками пальцев, ощущает эти любовные вибрации, которые забираются в его уши вместе с хриплым голосом. — Я ее тоже с вами знакомил. У нас был роман, но ничего серьезного.       Парадоксально то, что Уанслер не ревновал его к бывшим. Как минимум по той причине, что бабки его брат любил больше, чем живых людей.       Себя он благосклонно подводил под ряд исключений.       — Проще спросить, с кем у тебя не было романа, — он фыркает, все же испытывая призрачное недовольство. — Дядя Уэбб?       — Фу, Уанслер.       — А что? Еще один представитель нашего инцест-клуба. Им с матерью…       — Я точно не хочу сейчас обсуждать отношения матери и Уэбба. И вообще, — он явно хочет что-то добавить, но замолкает. — К черту их всех, короче.       — Это точно.       Уанслер со вздохом перекатывается на спину рядом, тянется всем телом, чувствуя, как занемевшее после неги тело понемногу оттаивает, и вернувшаяся головная боль вновь дает о себе знать слабой пульсацией. Его терапевт все же выписал ему дерьмовые таблетки.       Он не глядя рыщет рукой — куда-то сюда и отлетел его телефон после той идиотской ссоры, когда Грид как обычно вспылил на какую-то херню и решил разбить его мобильный. Разбить не разбил, наверное — телефон улетел на диван, а потом свалился на пол, но вот обиду в Уанслере поселил самую что ни на есть.       Ссора и вправду вышла идиотской: Гриду не нравились люди, которые ошиваются вокруг, не нравится его принципиальность в отношении денег, не нравится, что Уанслер в открытую говорит, что ему плевать на чужой бизнес. Для Грида это было сродни пощечине: столько вложенных сил и нервов, и все ради того, чтобы его родной брат потом заявлял подобные вещи. Самолюбие болело у обоих, но все же, друг друга они любили гораздо сильнее, пусть порой и через сжатые зубы; слово за слово, ядовитые взгляды, пока Уанслер переписывался с той девчонкой, что обещала достать ему нормальных таблеток от головной боли, а потом скандал вспыхнул с новой силой. Грид выдрал из его рук телефон, назвал аптечным наркоманом и бросил его мобильный на пол. Так глупо и эмоционально, что он не сразу понял, что именно только что произошло.       Затем новый скандал, примирение и необъятная усталость, когда ссориться дальше уже было слишком лениво.       И тем не менее, в комнате до сих пор витает запах этой общей обиды.       Как не удивительно, но это Гридлер был мягче. Это он мог понять и простить, быстро отойти после ссоры и в принципе был отходчивым, когда дело касалось Уанслера. У Уанслера же так не получалось. Ему тяжело было проглотить даже самую легкую обиду — все раздражало, казалось несправедливым, тем более обвинения в том, что он наркоман. Он бы посмотрел, как Гридлер пытается справиться со своими мигренями без сильных препаратов. И все же всё очень сложно.       — Не думал начать пить успокоительные? — он спрашивает об этом с осторожностью, с напускной заботой, но все равно получает в свою сторону недовольный взгляд. — Я имею в виду, ты становишься слишком нервным, Грид. Ты буквально хотел разбить мой телефон.       — Я куплю тебе новый.       — Не надо покупать мне новый, — он нарочно выделяет последнее слово, выдерживая пронзительный взгляд. — Просто не трогай мои вещи и не ссорься со мной из-за подобной фигни.       — Это я ссорюсь с тобой?       — Ты понял, что я имею в виду.       Он наконец находит телефон и досадливо кривится: стекло лопнуло у края и теперь экран покрылся мелкими черными трещинками. На главной высвечивается несколько пропущенных от матери и пять сообщений, он точно уверен, что не хочет знать их содержания и все равно открывает мессенджер, готовый к расправе. Гридлер следит за происходящим краем глаза.              Мама: Я уже говорила насчет твоих поездок к брату, Уанслер. Почему тебе все вечно надо повторять дважды?!       Мама: Если ты сейчас же не возьмешь трубку, я позвоню в полицию!       Мама: Ты, как обычно, самый…              Он не дочитывает, тут же блокируя экран телефона. Плевать, он и так знает, что там будет дальше: обвинения в тупости, инцесте и вообще, это он затащил родного брата в кровать, а не наоборот. Конечно, он никогда не был с Гридлером на равных в её глазах, да и вряд ли когда-нибудь будет. Грид же, по видимому, успел дочитать, поскольку в следующую секунду его лицо озаряется такой степенью раздражения, что Уанслер неуютно морщится, не желая становиться участником новой ссоры.       — Это было неизбежно, — говорит Уанслер, стараясь успокоить брата.       — Класс, выпишем ей билет в психушку, чтобы наконец отстала.       — Почему она не может просто… — он пытается подобрать правильные слова, придумать хоть что-то, но все его детские обиды кажутся ему слишком беззубыми. — Она мне надоела.       — Ну так не общайся с ней.       — Тебе легко сказать, тебя-то она еще терпит.       Гридлер на его слова лишь пожимает плечами, кривя губы.       — Ты знаешь, как я к ней отношусь после того случая.       Под «тем случаем» Гридлер подразумевает ситуацию, когда в стране лопнул огромный финансовый пузырь, обрушив экономику и почти половину компаний. Банкротство, долги, пять центов на счету — Уанслер вспоминает те дни с содроганием, потому что каждый раз боялся найти холодное тело брата под потолком. Это было делом всей его жизни, это он капал ему на мозги своим успешным будущим в университете, чтобы потом заливаться бренди, глядя на то, как акции его компании стремительно падают. Это было страшно, каждый раз просыпаться в поту и судорожно искать его на другой половине кровати, не находить и в ужасе метаться по всей квартире. Держать его за руку, когда Грида накрывает, шептать, что всё наладится, что правительство разрулит ситуацию и всё вернется на свои места. Шептать, что это не конец и внутренне надеяться, что его слова вообще слышат… Мать тогда отказалась от них, вдобавок узнав об их связи, назвала Брэдда своим любимым сыном и умчала с остальной частью семейства в закат, доживать оставшиеся миллионы на счету. Сейчас все было проще, все постепенно восстанавливалось, и он больше не спал урывками, но то время навсегда останется в его памяти черным пятном.       Телефон летит на пол — плевать.       — Прости, — Гридлер касается его ладони, ободряюще сжимая. — За все то дерьмо, что я устроил.       — Мне правда трудно.       — Я знаю, — он кивает, даже как-то слишком серьёзно. Уанслер смущается, отчего-то ощущая себя не в своей тарелке — это его скрытые фетиши. — Разберемся, я никуда не денусь.       — Это важное уточнение…       — Я серьезно, Уанс.       — Я так и не понял, — он смущённо потирает щеку, стараясь спрятать собственный румянец. — Ты Мейрилл приводил в дом, когда уже знал о моих чувствах или…       — Ты не хочешь знать.       Он закатывает глаза.       — Ты такой кретин. И ведь говорил, что для тебя это ничего не значит.       — Ну вот когда тебе твой любимый младший брат признается в чувствах, тогда и будешь мне рассказывать об эффективных способах подавления инцеста. — Зачем? У меня же есть ты.