Не дрейфь, ковбой

— Не навернись, дурачок! — смеётся маленький Сеня, наблюдая за тем, как Антошка, стоя на ржавой шатающейся лестнице, пытается снять котёнка с дерева. Тот жмётся к ветке, крохотный и беззащитный, мяучит жалобно, но от протянутой руки мальчишки отшатывается, едва не сваливаясь. — Ну, блин, мохнатый, иди сюда уже! — ворчит Антоша, пыхтя и сопя, потому что жарко, а ему ещё и геройствовать приходится. Рядом с Арсением испуганно вздыхает Катя, наблюдая за этим, оборачивается на остальных ребят, подзывая их, но срывается только Димка, видя, что лучший друг сейчас снова сломает себе что-нибудь. Им хватило прошлогодней его сломанной ноги, из-за которой ему приходилось смотреть на гоняющих в футбол друзей издалека. Сеня тогда молчаливо сидел с ним, соприкасаясь голыми локтями, и в смущении сбегал, стоило маме позвать обедать. С тех пор его отношение к Шасту, как Антона звали остальные, неотвратимо изменилось — Арсений и сам не понимает, что чувствует. Спустя десять минут Антошка триумфально спускается, едва не дав Димке по голове, а к груди прижимает несчастного дрожащего котёнка, которому девчонки уже сбегали за миской молока. — Не дрейфь, ковбой, ни царапинки — видишь? — лучезарно улыбается Антошка, видимо, прочитав беспокойство в лице Арсения, а тот только супится смущённо, опуская глаза. Им уже по тринадцать лет, и всё чаще Сеня наблюдает, как к Антону прибиваются девочки, требуя то помочь с авоськами, то, как сейчас, снять котёнка с дерева. Каждый раз Арсения пробирает опаляющая ревность — слово это он нашёл в словаре, когда отец отправил его лично узнавать, что такое ревматизм. Казалось бы, это неправильно — хотеть, чтобы Антон гулял только с ним, а на всяких Ирок и Надек внимания не обращал, но а чего они цепляются к нему так, будто больше и попросить некого. Серёжка вот сам за ними вечно увязывается, но его компания никому не нужна. И с годами это чувство Арсения не покидает, пусть он и заталкивает его так глубоко, как может. Антон в его жизни, как яркое пламечко, а Сеня — слепой мотылёк, желающий лишь сгореть в этом жаре. Ему до слёз тошно, когда Антон, его Антон, впервые целуется с девочкой на танцах — Ниной, лёгкой и очаровательной в шифоновом платье. У них, правда, ничего не сложилось в итоге; Арсений старается не злорадствовать. Свой момент счастья он получает гораздо позже, уже осознав, что по уши влюблён — они говорили об этом с сестрой всю ночь, и Алина гладила его по голове, давая плакать и уверяя, что с ним всё в порядке. В честь окончания школы Антон вытащил их всем двором на дачу, в крохотный домик на пару комнат, где они всю ночь играли то в лото (Арсений принёс, не надо его осуждать), то в карты на раздевание, а после дрыхли пьяные вповалку где придётся. Им с Антоном, как самым длинным, досталась полуторка с посеревшими простынями, и промозглым летним утром, отказавшийся от колючего одеяла, Арсений жался к Антоновой груди, слушая его сердце и боясь закрыть глаза, лишь этот миг длился как можно дольше. Если бы он только знал, что их ждёт, Арсений бы в ту же ночь признался ему в любви и целовал бы, пока не отсохнут губы. Он бы никуда Антона не отпустил. Антона, как и всех мальчишек, призывают, бурлящему уже много лет котлу войны в Афганистане всё мало топлива. Арсений, спасённый влиятельным отцом и слабым зрением, идёт на проводы, зная, что вместе с Шастом отправляет на передовую и своё сердце. — Вернись, вернись, вернись, — жарко шепчет Сеня в шею своего Антошки, практически умоляет, пытаясь заглушить слова отца в голове: “Живём мы вместе, Арсений, а умираем всё равно поодиночке — вот в чем подлость”. Они с Антоном такого не заслужили. — Не дрейфь, ковбой, — лучезарно улыбается ему Антон и на мгновение кажется, что прижимается губами к виску Арсения, — вернусь, обязательно вернусь. И Антон, конечно, возвращается. В цинковом гробу.