Быть особенными друзьями

Доносилась до его ушей музыка с дискотеки, бился в плафоне стоящего в паре-тройке метров от него фонаря мотылёк. Юрка дышал рвано, прижимаясь мокрой спиной, к которой так противно прилипала рубашка, к шершавой поверхности стены щитовых. Надёжно спрятанный в тени здания и близрастущего тополя, он кусал губы и царапал короткими ногтями бедро. Чёрт же его дёрнул этим яблоком запульнуть. Юрка, снайпер недоделанный, злость свою выпустить хотел, а оно вон как получилось. И прямо Володе в плечо, да ещё так сильно. А если синяк останется? На таком-то красивом. А вожатый его заметил, стало быть. Машу, козу эту, отпустил, по сторонам заозирался, ткнул указательным пальцем себе в переносицу, дабы поправить вечно спадающие очки. А Юрка так и сиганул прямо с яблони в кусты, себя от страха не помня. В этот раз приземлился удачно, всё ещё вспоминая своё позорное падение и доносящееся из толпы «А Коневу хвост подбили!» Неприятно, хоть и забылось всё на второй же день. Темно было, тихо. И фонари будто не светили, вот, вроде, стоит он, мигает в нём лампочка, а всё равно ничего не видно. Юрку чутка успокаивала такая атмосфера, но сердце всё равно продолжало отбивать чечётку. Бил в нос сладкий запах черёмухи и сирени, а где-то слева послышались чьи-то тихие, но быстрые шаги, шуршание травы и прерывистое: — Конев! — раздалось прямо у него за спиной. — Я видел, как ты завернул. Выходи, проказник! — Ну чего… — зажмурился Юрка, выходя к вожатому. Смысла прятаться уже не было, Володя всё равно бы нашёл. Минутой раньше или минутой позже. — Не хотел я, я… я в Машу хотел кинуть, а оно в тебя попало, вот. — Зачем? — Вопрос был задан неизвестно к чему. Юрка, вообще-то много чего успел сделать, за что его можно было спросить «зачем?». Володя был спокоен, будто и не произошло ничего. Он всегда почему-то таким был, спокойным и рассудительным. Честно, Юрке казалось, что если бы вокруг него гремели бы взрывы, он всё равно оставался бы таким же. Вожатый встал напротив него и скрестил руки на груди. — На яблоню эту злосчастную полез, не помнишь что ли, как полетел оттуда неделю назад? Яблоками ещё кидаешь, тем более в Машу, она-то тебе чем насолила? — Да всем! — Юрка постепенно начинал закипать, выслушивая эту гневную тираду в свою сторону. Он же правда не со зла, а Володин взгляд ранил ещё сильные, чем любые слова. — Ошивается вечно возле тебя, глазки строит, да бёдрами качает. А ты ведёшься, как дурак, по головке её гладишь, успокаиваешь, теперь вот танцуешь ещё. Втюрился что ли? Володя опешил на секунду, а потом вскинул брови, наклоняя голову. — В Машу? — спросил он насмешливо. А затем начал говорить с таким лицом, будто объясняет очевидные вещи, — Юр, она — пионерка, а я — вожатый, какое мне до неё дело, я со своими-то управляться не могу. У меня времени банально нет на все эти страсти. — Прям нет, — фыркнул Юра, Володя тут же в мыслях сравнил его с лисёнком. — А куда, по-твоему Маша по ночам шастает? Уж не к вожатому ли пятого отряда? Шашни с ней водишь, а мне — лучшему другу — врёшь, глядя прямо в глаза! Ещё и на бессонницу свою жалуешься. Пионерок по ночам растлевать, конечно бессонница будет! — Да не знаю я, где бродит твоя Маша, — отмахнулся Володя. Его слова Юрку будто и не задели вовсе. — Сдалась она мне. — Ещё как сдалась, — Юрка нахмурился и отзеркалил позу вожатого. — Как удобно ты придумал, Володь, сам бродишь с ней куда-то и мною прикрываешься. А Ира Петровна потом мне предъявляет. — Юр, ты чего, вправду из-за Маши это всё устроил? — Володя оставил его без ответа, а сам почесал затылок, смотря на него сквозь линзы очков. — А не ты ли сам в неё влюбился, раз так взъелся на меня? И девушка эта со двора — Маша? Юр, да я с радостью, я не буду мешать… Дерзай, и всё у тебя будет. — Да не Маши у меня не будет, а тебя! — Подожди, что? — внешне Володя оставался спокойным, но Юрка увидел, как тот впился ногтями себе в предплечье и нервно царапнул, оставляя белые полосы, что через секунду становились красными. — Что ты сказал? Юрка отвел глаза, заламывая руки, а Володя приказал, смотря прямо ему в глаза: — Повтори, что ты сейчас сказал. — Ну как мне тебе это объяснить? Он взял Володю за плечи, поднялся на носочки и, шумно выдохнув, коснулся его губ своими. Ему казалось, что это длилось целую вечность, хотя на деле прошло всего пару секунд. Потом почувствовал тонкие Володины пальцы у себя на плечах, только-только в груди начало растекаться что-то тёплое и нежное, как вожатый аккуратно, но настойчиво отодвинул Юрку от себя. Ещё несколько невыносимо долгих секунд смотрел на его пылающее лицо, а затем скривил губы и, прочистив горло, чётко и строго проговорил: — Ты это прекрати. И от каждого слова Юркино сердце пропустило глухой удар, затем, казалось, и вовсе остановилось. А потом Володя развернулся, поправил очки и ушёл прочь, бросив напоследок: «Так нельзя, Конев.» И это еле слышное «Конев» его просто добило. Юрка стоял как вкопанный и глупо хлопал глазами. К горлу отчего-то подступила тошнота. Не от поцелуя, совсем нет. Володины губы, его запах, такой родной, как дома, даже пальцы, что пару секунд назад сжимали его предплечья — всё это совершенно точно нравилось Юрке. Возможно, он так реагирует на эту странную боль, что сдавливала лёгкие и грудную клетку, выворачивая наизнанку? Юра не знал. Когда шаги пропали, он медленно и тихо сполз на ещё тёплую, не остывшую от летнего солнца, землю. Он знал, что этой ночью его не будет в кровати. Определённо. Он встал, отряхнул тёмно-синие шорты, чувствуя, как ноги покрываются мурашками, а ночной ветерок задувал под рубашку. Юрка прошёл вперёд, выходя из-за щитовых, и зашагал к площади, кусая губы. Ему казалось, что он сих пор чувствовал вкус Володиных губ, его фантомные пальцы на плечах, а на глаза вдруг навернулись слёзы. И что этот Володя с ним сделал, до слёз самого Конева довести — это ж кем надо быть… Белые гипсовые памятники пионеров-героев будто смотрели сквозь него, нагнетая. У него ни фонарика, ни спичек с собой нет, но тянущая в груди обида просто не давала ему развернуться обратно. Главное, чтобы его не заметили. Утром по любому тревогу бить начнут, но не факт, что Юрка там уже будет. Сейчас у него был чёткий план: Сходить к остановке, дабы посмотреть расписание автобусов. Вернуться в лагерь за вещами. С рассветом вновь уйти на остановку, а там сидеть и ждать свой автобус. Юрка остановился возле ворот, дотронулся до одной из створок, та со скрипом отодвинулась, а он шмыгнул за пределы лагеря. Там ещё темнее, чем у щитовых. Совершенно ничего не видно. До ближайшего фонаря ещё метров пятнадцать, а тот ещё и мигает. Слушал свои тихие шаги по асфальту, оборачивался иногда, прошёл через этот фонарь и прищурился, смотря на дорогу, уходящую в черную бездну. До нормального поворота ещё долго, через лес ближе. И страшнее. Юра даже думать не стал, двинулся в лес, отодвигая ветки, так и лезущие в глаза. Пару раз не заметил, те прошлись по лицу, раня. Он коснулся щеки, посмотрел — не видно ничерта. прикоснулся к подушечке пальца языком — кровь. Порезался. Юрка шёл, тяжело дыша, а деревья всё расставались перед ним, вот показались меж листьев очертания дороги, а метрах в пятидесяти — остановка. Он вышёл на пустынную дорогу, в самый центр, посмотрел в обе стороны. Никого. Тут было как никогда тихо, остановка, такая красивая, литая, строгая стояла слева укрытая вековыми деревьями, напротив — проход вглубь леса и дальше к деревне. А возле остановки фонарь горел, стрекотали сверчки под листьями. Умиротворение и покой. Он сел на лавку, глянул назад. Большими буквами значилось «Пионерлагерь». В расписании, освещённым тусклым светом были написаны три… три цифры. «410». Юрка никогда не видел трёхзначных номеров, но сейчас это не имело значения. В семь часов десять минут автобус прибывал на остановку. Юрка кивнул самому себе, прошептав: — Вот мама уши надерёт… Родители определённо накричали бы. Юрка вспомнил дом. Пять этажей, небольшая площадка с чуть ржавыми качелями и барабанами, по которым надо бегать. Юрка до сих пор помнил, как навернулся с них года четыре назад. Ребята со двора. Та самая девочка с того же двора, которую он выдумал для Володи. Красивое, кстати, имя. Гордое такое, мужественное и одновременно нежное. Вла- Он поднял глаза и посмотрел на лес. Тихий спокойный, но в то же время величественный и мудрый. Как Володя. -ди- Затем перевёл взгляд на трассу. Аккуратная, ухоженная, красивая. Похоже на вожатого. -мир. А потом Юрка лёг на лавку, смотря на серый козырёк остановки. Сейчас в лагерь, потом обратно. Единственное, что держало его тут — странная привязанность к вожатому пятого отряда. Такой этот был Володя искренний и добрый, одновременно с этим успевающий ругать и Юрку и свой отряд. В лагерь шёл той же дорогой, в этот раз без травм. Щеку жгло, но не сильно. Уже рассветало и было не так страшно. Он подумал о том, что надо бы забрать папиросы. Юрка шаркал подошвой тёмно-синих немецких кед, смотрел по сторонам и думал о Володе. Зачем он вообще это сделал, зачем поддался этому импульсивному порыву. Знал же, что его непременно оттолкнут, хорошо, что только оттолкнули. А если Володя кому-то расскажет, то его вместе с Юркой направят в ближайшую лечебницу. Он помнил, какой взгляд тот кинул на него, прежде чем уйти. Взгляд полный неприязни и отвращения. Вот так Володя теперь думает о Юрке? Он пришёл в лагерь часам к четырём. Через три часа автобус. Успеет ли? В кустах послышались шорохи. Ёж, наверное, или уж какой-то. Юрка, не обращая на это внимания, прошёл через ненавистные теперь щитовые, остановился около кинозала, а затем всё-таки пролез в окно взрослых корпусов, падая на свою кровать. Та протяжно заскрипела, но за храпом кого-то из его отряда этого слышно не было. Раздеваться не было смысла. Спать тоже. Он достал из ящика ГДР-овский рюкзак, привезённый дядей прошлой весной, и осмотрел. Тот был чуть помятый, но ничего. Достав любимую коричневую футболку-поло и джинсы, он начал складывать их в ровную стопку, как и остальные свои вещи. Звякнул в ночной тишине значок, он подумал, что его тоже лучше отправить в рюкзак. Где-то послышался тихий и сдавленный чих. Юрка так и замер с рюкзаком в руках. Прислушался — ничего. Никто не собирался кричать на него и бежать докладывать Ирине Петровне — у них в отряде тоже было пара ябед. Значит, чихнул кто-то на улице. Маша что ли охоту на него открыла? Юрка посидел ещё секунд тридцать, а когда понял, что ничего более не слышно, и все в комнате дрыхнут без задних ног, продолжил собираться. Любимую красную импортную кепку надел на голову козырьком назад, взял 10 копеек и сунул те в карман. На автобус хватит. Он даже попытался заправить кровать, чтобы ничего не выдавало его бывшего присутствия в лагере. Напоследок медленно оглядел комнату и подумал: — «Готов» Постоял ещё немного на подоконнике, а затем нагнулся, чудом не плюхнувшись обратно в кровать, и достал из-под подушки мел и спички. У него ещё есть тут дело. — «Вот теперь точно готов» Юрка спрыгнул с окна, поднялся, тихо кряхтя и пошёл налево, к эстраде, где у него сигареты лежали, в кармане шуршал картонный коробок спичек. Идти решил по газону, всё равно никто не увидит. Утром, когда всё обнаружат, его уже тут не будет. Но Ира Петровна на пару с Ольгой Леонидовной всё равно подумают на него. Он же единственный и неповторимый Юра Конев, который виноват во всех грехах смертных. Ему казалось, что из всех вожатых и воспитателей нормально к нему относился только Володя. До сегодняшнего вечера. Он дошёл до тайника, озираясь по сторонам. Вроде тихо. Достал из белой пачки «Явы» одну сигарету. Чиркнул спичкой, поднося язычок пламени к табаку. А затем, выдохнув, затянулся. Ему приносили удовольствие даже не сам процесс и вкус, а адреналин, страх быть замеченным. Вот кому-кому, а Юрке адреналина в жизни хватало с головой. Но ему самому так не казалось. Он сначала хотел выкинуть окурок на тёмно-зелёный газон, но передумал по вполне понятным причинам. Если с помятой травой администрация ещё сможет смириться, то на окурок никто глаза закрывать не станет, и влетит по полной даже если не самому Юрке, то кому-то другому точно. Руки дрогнули то-ли от холода, то-ли от волнения. Ему казалось, будто он услышал скрип половиц у крыльца взрослого корпуса, но там никого не было, лишь блеснуло что-то в кустах. — «Стекло», — подумал Юрка. Он слышал, что девочка Оля из Володиного отряда недавно разбила где-то тут зеркальце. — «Странно, что не убрали». Он вновь прошёл по аллее, теперь там было не так страшно, а затем встал на перекрёстке, доставая кусок мела. Почему бы, собственно, и нет? Юрка покрутил тот в руках, поразглядывал, а затем присел на корточки и начал выводить самую лучшую, самую любимую и важную в его жизни «В». Первая буква его имени вышла на удивление красивой. Он сначала хотел написать «Ю+В», но передумал, это показалось Юрке глупым, да и «Ю» ему никогда не нравилась, то ли дело «В». А затем он заключил букву в сердце. Кривое, кособокое, но в его, Юркино, сердце. Не успел он закончить, как в кустах послышалось тихое шуршание, а Юра, испугавшись, не глядя черканул по асфальту мелом. И в итоге получилось… яблоко, похожее на то, каким он кинул в Володю буквально вчера. Юра на цыпочках побежал к воротам, те даже не скрипели в этот раз. Уже потом, на пути к остановке, он понял, что это, наверное, был ёж. Может, это кто-то из семьи Фыр-фыра пришёл его искать? Юрка даже погрустнел на секунду, но тут же, опомнившись, отогнал эти мысли. Было холодно, смена подходила к концу, как и само лето, ночи становились всё морознее, а осень медленно, но верно вступала в свои права. Он вновь шаркал кедами по асфальту, слыша, как гремит значок в рюкзаке. Интересно, а Володя увидит его акт вандализма? А если увидит, что подумает? Улыбнётся ли снисходительно, наклонив голову, или затопчет, стыдливо краснея за Юрку? Щека болела уже не так сильно, он смотрел по сторонам, думая про то, что вот она — свобода. Тут и воздух, казалось, чище, и горизонт дальше, и облака выше, но стыд маленьким червячком грыз Юрку изнутри, заставляя задуматься «А всё ли правильно он делает?». Очевидно, что нет, но если так подумать… Как бы Юра продолжил ходить на репетиции и стоять рядом с Володей, помня про этот мерзкий и глупый поступок? Как бы смотрел ему в глаза и читал свою роль вслух, когда вожатый стоит так близко и смотрит на него в упор. Теперь его взгляд будет не нежный и тёплый, а полный чистого отвращения и ненависти. Юрка точно знал это. В раздумьях путь до остановки прошёл слишком быстро, он даже и опомниться не успел, как в метрах двадцати замаячила знакомая трасса. Он вновь вышёл на дорогу, огляделся и вдруг услышал это шуршание. Да что ж этим ежам не спится-то в пять утра? Юрке было слишком лень обращать на это внимание, усталость накрыла его с головой, сказывались его ночные похождения. Он прошёл к остановке, прилёг на лавочку, слыша громкий хруст костей, положил под голову рюкзак и закинул ноги на спинку. Шелест листвы убаюкивал, а весь страх куда-то ушёл. Уже через два-три часа он будет дома. Уже через три-четыре часа у него не будет дома. А на душе почему-то легко. И снова в кустах шорохи, сопение и стук чьего-то сердца. Уж не Юрка ли за собой стадо ежей во главе с Фыр-фыром привёл? Он думал об этом всего пару секунд, пока шорохи не послышались снова, а затем где-то сзади слева не раздались тихие неувереннные шаги. Точно такие же, как и вчера вечером за щитовыми. И запах сирени, и блеск стекла у детских корпусов, и до боли знакомые шаги — всё это почудилось Юрке прямо сейчас, а может быть и раньше, он был уверен. Юра всё также продолжал лежать, смотря на козырёк остановки и ждал автобуса. Мел давил на бедро слишком сильно, может, синяк останется. Но это будет потом, когда видения пропадут, оставив от себя лишь красное пятно пионерского галстука и запах сирени под окном. А затем галлюцинации вышли на какой-то совершенно новый уровень. — Милый мой Юрочка, — послышалось за спиной. Юрка уже перестал доверять себе, вспоминая, когда же это их Фыр-фыр научился разговаривать и узнал, как его зовут. Узнал, наверное, на Зарнице, его же там кто-то точно называл по имени. Тот же Володя, например. Уже сегодня Володя пропадёт из его жизни навсегда. Кто-то, это не мог быть он, говорил прерывисто и тихо. — Почему же ты бежишь от меня? Разве я что-то не так сделал? Юрка определённо точно слышал его голос. И Юрка определённо точно запомнит это ласковое «Милый мой Юрочка» на всю жизнь и будет вспоминать холодными и одинокими осенними вечерами. Он приподнял голову, разминая затёкшую шею, а затем повернулся на источник звука. — Володя? — тот стоял, оперевшись спиной на одно из деревьев, и нервно дышал, закрыв глаза. Правда бежал вслед за Юркой? — Ты следил за мной? — Как видишь, — вожатый закусил губу, тычком поправляя очки. Так и спадали они на ровный нос, сколько бы Володя их не поправлял и подгибал концы дужек. — У меня не было другого выбора, Юра, я… Он замолчал на пару секунд, а казалось, что время замерло на целую вечность. Не слышно было ни птиц, ни привычного шелеста листвы, ни даже собственного дыхания. Он молча ждал Володиных слов в положении полусидя. Ему даже не было страшно — что бы Володя сейчас ни сказал, это всё останется здесь, в Ласточке и немного за её пределами. Но в Харькове это не будет иметь ни малейшего значения для Юрки. — Я думал, — вновь начал вожатый. — Юра, я много думал и пришёл к тому, что… поцеловать друга… не простого, а особенного друга, это не так уж и плохо, возможно, даже хорошо. Но хочешь ли ты быть моим особенным другом? " — Особенным другом, » — повторил про себя Юрка. Так они называются? Он не был в этом уверен, но раз Володя так говорил, значит так это и есть. Особенный друг. Это звучало хорошо, но в то же время пугающе и неизвестно. — Особенные? — Юрка аж подскочил, будто пробудившись ото сна. Он ожидал от него чего угодно: крика, нотаций о плохом поведении, угроз доносом и ещё много чего. Но ни о каких особенных друзьях он и подумать не мог. Какие же после этого друзья? — Да, наверное. — Хорошо, — кивнул Володя, выжидающе смотря на него и шагнул ближе. — Но у меня никогда не было особенных друзей, — замялся он, садясь на лавке. — Ты покажешь мне, как это? Володя что-то пробубнил себе под нос, затем сделал ещё два шага к остановке, и наконец сел рядом Юркой. Тот по инерции придвинулся чуть ближе и, сложив ноги по-турецки, затащил рюкзак к себе на колени. Утром, в такую рань, всегда было холодно, а сейчас ещё и начинало накрапывать. Мелкие холодные капли отбивали что-то по крыше остановки, Юрке это отчего-то напоминало мотив песни любимой Володей «Машины времени», но это от недосыпа. Вожатый сидел рядом неподвижно и смотрел, смотрел на него своими бесконечно глубокими глазами. «Ты покажешь мне, как это.?» Володя вдруг наклонился чуть ближе, так, что его нос совсем немного касался Юриного, а тот в ответ затаил дыхание. Хотелось одновременно отодвинуть от себя, схватить за плечи, как он самого Юрку несколько часов назад, встряхнуть хорошенько и спросить, какого же чёрта он сейчас делает. — Яблоко, — спросил он смотря Юре прямо в глаза, — твоих рук дело? Увидел. Действительно яблоко. — Понравилось? — Да, — выдохнул Володя, наконец касаясь его губ своими так нежно, так по-детски невинно и легко, что Юра даже не успел опомниться, как всё уже закончилось. Оценил. А дождь всё барабанил и барабанил по крыше и козырьку. — Ну так что, — снова начал Володя, — ты всё-таки хочешь стать моим особенным другом? — Особенным, — повторил Юрка, будто смакуя это слово. — Особенным для тебя? — Угу, — кивнул он, всё ещё держась в десяти сантиметрах от Юриных губ. — Ладно. Только если ты поцелуешь меня… как в тех журналах, видел, как они там? Совсем-совсем по-взрослому. И Володя поцеловал. Поцеловал так, как Юрка хотел поцеловать Володю у щитовых, но побоялся. Страстно, глубоко, языком проходясь по дёснам и нёбу, очерчивая чуть неровный ряд зубов и выворачивая язык так, как Юрка бы никогда не смог. Да кто ж не побоится так целовать? Юра даже не знал, что так целуются, что сам Володя, этот идеальный умница-комсомолец, так умеет. В журналах видел, но мало ли что там рисуют, в жизни-то, наверное, всё по-другому. Юрка пытался повторять за Володей — двигал губами, пытался что-то сделать со своими языком, но ничего не получалось, они столько больно сталкивались зубами и шипели сквозь поцелуй. Вот у Володи получалось на ура, по крайней мере, Юре так казалось. Он, правда, даже не знал, так ли это вообще делается. Практики, да ещё и такой горячей и грубой, у него не было. Были какие-то рассказы от ребят со двора и фотографии из журналов. Честно говоря, у Володи практики тоже не было. Сейчас он импровизировал, вспоминая всё те же фотографии, что сейчас стояли перед глазами у Юрки. Он даже видел, как это делается вживую, как друзья из общежития целовались со своими подругами. Один раз вожатый пробовал тренироваться на помидорах, как ему в шутку посоветовал брат, мол, чтобы потом с девушкой не облажаться. Знал бы он, что Володя ни о каких девушках и не думал тогда. В то время, когда это начинается — переходный возраст, а на пару с ним и влечение к противоположному полу — Володю влекло только к своему брату, почти полному тёзке и собственному авторитету. А теперь вот к Юрке, хотя тот ни капли не был похож на брата. Хулиган-задира с душераздирающим прошлым — таких Володя ещё не встречал. Когда Юрка отодвинул от себя удивлённого смущённого вожатого — Володя, казалось, сам от себя не ожидал таких страстей — между ними повисла какая-то тяжёлая, невыносимо требовательная тишина, которая давила на виски и вынуждала его сказать хотя бы что-то, даже самое глупое. Ну, Юрка и сказал: — Ух ты, Володя, — он не двигался, сидел на том же месте в паре сантиметрах от его губ, дышал рвано, и смотрел… старался смотреть куда угодно, только не ему в глаза. — Ну ты даёшь. — Юра, — начал бледный Володя, дрожащими руками сжимая его плечи. — Юрочка, это всё так неправильно и плохо, но я так хочу… хочу целовать тебя, обнимать, касаться там, о чём вообще не должен думать. Господи, Юра, какой же я испорченный, ты ведь даже понятия не имеешь о том, какой я на самом деле нехороший человек… — Да что с тобой происходит? — Юра нахмурился, но отодвигаться не спешил, уже скоро будет автобус, так почему бы не побыть рядом с Володей ещё хотя бы полчаса? — Сначала отталкиваешь, потом целуешь, теперь вот снова отталкиваешь. Не вини ты себя, Володь. Хочешь, я буду во всём виноватым, хочешь, будет так, что это я плохой и я тебя порчу? Ты только не оставляй меня, я ведь тоже этого хочу не меньше тебя. — Юрочка, — Володя стыдливо опустил взгляд, продолжая поглаживать его ладони большими пальцами. — Я хочу, — зло заявил Юрка, не дав ему договорить, а затем сказал то, о чём было страшно даже подумать, не то что просить об этом. — Понимаешь, я оставил в «Ласточке» слишком много, но я хочу оставить здесь всё, прежде чем уеду. Я хочу чтобы ты сделал со мной то, что делали мужчины с девушками в тех журналах. Володя опешил. — Ты хочешь, чтобы я тебя ещё раз поцеловал? — Он поправил очки и протёр их тыльной стороной ладони, оставляя разводы. Стёкла запотели от горячего Юркиного дыхания. — Я хочу стать у тебя первым. Вожатый медленно встал, будто был в трансе, обогнул лавку и опёрся об остановку. Капли дождя попадали на его руки, а он стоял, молчал, смотря на Юрку в упор, будто хотел дырку в нём проделать своим взглядом. Юра даже не секунду подумал, что Володя сейчас уйдёт, но тот стоял, думал. О чём думал? Он не знал, вероятно, обдумывал его слова или, может быть, о погоде. Никто не думает о погоде в таких ситуациях. — Хорошо, — нервно выдохнул он, кусая нижнюю губу. — Только пожалуйста, пообещай мне, что если хоть на секунду засомневался в своём решении или передумаешь, то сразу скажешь мне. И Юрка кивнул, поднимаясь с лавки и подходя ближе к вожатому. Они смотрели друг другу в глаза слишком долго, прежде чем Володя, поддавшись какому-то совершенно необъяснимому порыву, резко впечатал Юру в стенку остановки, прижимаясь всем телом и отчаянно зашептал ему в губы. — Юрочка, какой же я испорченный… Юрка фыркнул, длинными музыкальными пальцами сжимая белую Володину рубашку и уткнувшись носом тому в шею. Володя всё продолжал шептать что-то, целуя Юркины щёки и шаря руками у него по бокам. А юноша только жмурился от удовольствия и рвано дышал, подставляясь под губы, а ещё сильнее под пальцы вожатого, что теперь уже нежно массировали кожу у него на затылке. — Как же тебе ласки хочется, — только и смог выдавить из себя Володя, ухватившись пальцами за его снова перекошенный и ободранный галстук и дёргая на себя узел. Тот поддался, повисая у Юрки на шее красным знаменем. «Как повяжешь галстук, береги его! Он ведь с красным знаменем цвета одного!» Это было единственной мыслью у Юры в голове. Стыдно почему-то не было. Юрка заскользил пальцами по маленьким белым пуговицам Володиной рубашки, постепенно расстёгивая. Пальцы дрожали от адреналина и страха, а ткань была слишком плотно натянута на эти чёртовы пуговицы. Володя — что странно, потому что это вообще не в его привычке — помогать совсем не спешил и продолжал целовать его шею, подбородок, а иногда попадал на раскрасневшиеся губы и щёки. Вожатый лишь придерживал рукой Юркины такие же красные запястья, а вторую всё также держал на его голове, теперь уже перебирая тёмно-русые волосы и чуть оттягивая. Юноша наконец-то справился с пуговицами, победно выдохнув Володе в губы, и распахнул рубашку. Точно такой же как и Юрки красный галстук, про который этот самый Юрка успешно позабыл, начал тянуться вслед за распахнутым воротником. Володя, почувствовав плотно затянувшийся на шее узел сдавленно закашлял Юре прямо в ухо и схватился за его ладони. — Юр… чка, кхм, — вторая рука метнулась к самому галстуку, судорожно пытаясь развязать. — Заду… шишь. Юрка лишь охнул, быстро принимаясь помогать Володе. Его юркие, как и сам Юрка, пальцы справились с тугим узлом в два счёта, а вожатый лишь громко задышал ему в шею, обжигая. — Спасибо. — За что? — спросил он, между делом любуясь Володиным телом, а затем быстро провёл ладонью по груди, выбивая из того ещё более громкий выдох. — За то, что чуть тебя не задушил? Не за что, Володенька. Юрка припал губами к его ключице, неумело проводя языком и чувствуя пальцы вожатого у себя на животе. Они то грубо проходились по самому низу, около ремня и края шорт, то наоборот почти невинно порхали по белой коже, еле касаясь. Первый его тихий и неуверенный стон Володя услышал, когда попробовал коснуться кончиком языка горошины его соска, начиная медленно посасывать. От этого звука, который Володя был готов записать на виниловую пластинку и переслушивать, переслушивать днями и ночами, чувствуя, как жар растекается внизу собственного живота, а в груди стальными канатами перехватывает. Он бы даже накопил на проигрыватель, лишь бы послушать ещё хотя бы разочек. А Юрка дал послушать и без всякого проигрывателя. Застонал вновь, когда вожатый дёрнул чёрный ремень, случайно задевая бедром полувставший член. Ремень поддался очень быстро и полетел на лавку. Шорты чуть спали, повисая на бёдрах и оголяя самый низ живота с еле-видными тонкими волосками и резинкой белых трусов. Володя приподнял сначала одну Юркину ногу, а затем вторую, снимая тёмные шорты и отправляя их вслед ремню. Мел и спички выпали, покатившись по траве и остановились у какой-то кочки. Юрка только сжал бёдра, почему-то стесняясь своей наготы. Когда в заводи купались никакого стеснения не было, но было ощущение чего-то подобного. Неужто он тогда тоже возбудился? Его руки, повторяя, опустились на Володин ремень, желая снять, отбросить также, как и собственный куда подальше и стянуть наконец эти шорты. Вожатый, никак на него не реагируя, несильно сжал Юркин член сквозь трусы и подвигал рукой. Юра в ответ заскулил, прижимаясь сильнее, ближе, к самой груди, и наконец расстегнул его ремень, резко вытягивая. — Юрочка, — прерывисто начал Володя, продолжая поглаживать его член сквозь тонкую ткань. На трусах уже выступило светло-серое пятнышко от выделяющегося предэякулята. Он был возбуждён не меньше юноши, но отчего-то медлил, надеялся, что тот одумается и попросит прекратить. Надеялся, но не хотел. — Володя, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста… — Юра скулил, запрокидывал голову, ударяясь об стенку, дёргался и дышал, будто пробежал марафон. Его пальцы дёрнули вниз боксеры вожатого, оголяя член. Юрка застонал от одного лишь взгляда на него и впился в губы Володи жадным, по-настоящему взрослым поцелуем. Стёкла его очков упирались в нос, запотевали и холодили кожу. Юноша провёл пальцами по его члену, начиная медленно надрачивать, всё ещё повторяя: — Пожалуйста, Володенька, пожалуйста… И Володя устал ждать. Схватил Юрку за плечи, разворачивая вспотевшей спиной к себе. На рубашке тоже было видно большое пятно, та неприятно липла к коже и не давала нормально двигаться. Вожатый сплюнул на ладонь, медленно начиная раздвигать Юрины ягодицы. Также медленно и нежно он провёл самым кончиком пальца около отверстия и наконец вошёл. Юра захрипел и сжался, заводя руку за спину и хватая Володю за запястье. — Юрочка, милый мой, потерпи, — попросил тот, оставляя несколько поцелуев у юноши на загривке. Он чуть подвигал пальцем, а когда тот начал входить чуть свободней, ввёл и второй. — Больно, очень больно, — слова со свистом слетали с его губ, растворяясь в шуме дождя и листвы. Володя, опустившись губами на шею, ввёл и безымянный палец, резко разводя их в стороны. Юрка вскрикнул. — Володя! — Прости-прости, — зашептал тот, второй рукой поглаживая Юрин живот и иногда опускаясь на член. — Сейчас… я… Он с тихим хлюпаньем достал пальцы и ещё раз сплюнул, теперь уже размазывая слюну по члену. Та быстро сохла, поэтому Володя лишь тихо спросил: — Готов, Юрочка? — Да… да, — просипел он, инстинктивно расставляя ноги чуть шире. — Пионер всегда готов. И Володя его понял. Вошёл медленно, аккуратно. Чуть согнул ноги, пытаясь найти ту самую точку и, когда Юрины шипение переросло в нетерпеливое «Ещё, сделай так ещё «, начал двигаться. Всё также медленно, постепенно наращивая темп и слыша пошлые, слишком неприличные шлепки кожи о кожу. Он точно не знал, хорошо ли Юре и что тот сейчас чувствует, следуя по всё тем же журналам. Те девушки и рядом с его Юрочкой не стояли. Володя уткнулся холодным носом ему в шею, чувствуя, как Юрка снова заводит руку за спину и прижимает его к себе, начиная самостоятельно насаживаться на его член. Пионерский галстук медленно упал с его рубашки, когда вожатый потянул её вниз, открывая лопатки, покрытые веснушками и красными точками от лопнувших сосудов. Юрка неосознанно наступил кедом на красную ткань, дрожа, как осиновый лист в Володиных руках. Его рука легла на грудь Юры, медленно и с нажимом опускаясь ниже, а затем он почувствовал собственный член, что выпирал на плоском и поджатом животе. Движения становились всё резче, быстрее, а бёдра, которые уже начинало сводить приятной судорогой, работали как поршень. Этот момент точно не стоил пятидесяти пяти копеек. Юрка бы отдал пару тысяч за то, чтобы повторить это. Его дрожь нарастала, а Володина рука очень кстати опустилась на его член грубо проводя пару раз вверх-вниз. Зубы вожатого впились в нежную кожу на ключице, а из горла вырвался тихий стон. Володин стон. И Юрка забыл, кто он такой. Он громко и протяжно взвыл, а перед глазами вмиг полжизни пронеслось и взорвались тысячи фейерверков. Уши на секунду заложило, а затем он почувствовал тяжёлую голову Володи у себя на плече. Тот громко дышал и гладил Юрку по животу и груди, оставляя на шее нежные, мокрые поцелуи и шепча такое тихое и искреннее: — Юрка, милый мой Юрочка. Всё бы за тебя отдал, все законы бы нарушил и границы перешёл, ты только не уезжай, Юрочка… У него, наверное, не было ни единой причины ему отказать. Юрка упал на лавку, укладывая голову на рюкзак. Володя смотрел на него как-то тоскливо и грустно, мялся, хотел что-то сказать, пока собирал вещи. Он поднял с земли его галстук — простую красную тряпку, которая уже ничего не значила для них двоих — и дёрнул рукой, стряхивая с него пыль. Кинул его Юрке, начиная натягивать шорты и нижнее бельё, а затем присел на корточки прямо у его лица. — Не уезжай, Юрка, — его пальцы коснулись Юриного виска и вплелись в отросшие волосы. — Нам и так меньше двух недель осталось. Я не хочу терять тебя раньше времени. — Да что ты там такого надумал? — юноша сел, хватая упавшие шорты и трусы. С трудом надел их на взмокшее тело и приподнял бровь. — Только честно скажи. Как другу. Мы же теперь снова друзья? Особенные даже. — Я рассказал об этом Ирине, а она мне помогла, — как гром среди ясного неба прозвучали слова Володи. Его казалось, свои слова вообще не смущали, тот лишь подал Юрке его рубашку и сел встал рядом. — Что ты сделал? — Да быть такого не не могло, Володя, который так боялся за свою репутацию и хотел вступить в комсомол, и подумать не мог о том, чтобы рассказать кому-то о таком позорном поступке. — Нет-нет, ты не подумай, — начал оправдываться он, посмеиваясь над чем-то, — про тебя я и слова не сказал. Придумал историю о том, что мне нравится одна девушка в институте и я ей тоже, вроде как, не безразличен, но нам вообще никак нельзя быть вместе, якобы, родители у неё такие строгие. — Значит, я тебе тоже нравлюсь? — Юрка радостно надел рубашку и перекинул через шею полоску ткани и обращаясь к Володе. — Помоги, а. — Да, — выдохнул вожатый, поднимая Юрке голову и завязывая галстук. Юра его порой удивлял. — Вот ты всю пионерию почти прошёл, а галстук завязывать так и не научился. — Потом научишь, — отмахнулся он, нетерпеливо ёрзая на лавке и глупо улыбаясь. — Что Ира Петровна сказала-то? — Ну, что сказала — сказала, что можно попробовать как-то на стороне встречаться, после института гулять. А там уж и совершеннолетие у «неё»… — Значит, теперь ты не против? — Вроде того, но Юра, — Володя встал перед ним, завязывая галстук теперь уже себе. — Ты понимаешь, что это… не навсегда? — Почему это? — у Юрки аж колено дёрнулось от этого непонятного чувства. — Ну, закончится смена в лагере и что же мы — перестанем быть особенными друзьями? — Да. Так просто он это сказал. — Но почему, Володя? Можно же адреса друг друга записать, на галстуках, по традиции, я тебе письма слать буду, ты отвечать на них. Представляешь, как здорово будет? — Здорово не здорово, а так нельзя, Юрочка, — грустно сказал вожатый и сжал его ладонь. — Закончится лето и ты меня забудешь, мы станем совсем чужими друг для друга. Ты поступишь в консерваторию, найдёшь себе хорошую и красивую девушку-музыкантшу. И никогда ни на одного парня не посмотришь так, как смотришь на меня. Пообещай мне это. — Но я не хочу этого, Володя. В чём проблема быть особенными друзьями на расстоянии? Я буду к тебе в Москву приезжать, ты мне там всё покажешь, а ты приедешь ко мне в Харьков и я сыграю тебе «Колыбельную», а потом мы сможем погулять по городу и, например, купить конфет… вот ты какие любишь? Он говорил это просто так, чтобы заглушить боль и не дать волю эмоциям. — Юр, — начал вожатый, смотря на юношу снисходительно. — Пожалуйста, пообещай мне. Разве я много прошу? Вообще-то да. — Только взамен на то, что до конца смены мы будем самыми настоящими особенными друзьями и никакая Сидорова нам не помешает, — грозно заявил Юрка и толкнул большой булыжник. Тот покатился по земле и остановился у самого края дороги. — Обещаешь? — Ладно, — Володя будто этих слов и ждал, кивнул без единой эмоции, сел рядом и закрыл глаза. — А ты тогда пообещай мне, что станешь знаменитым пианистом и композитором и приедешь с гастролями в Америку. А я, будучи взрослым дядькой, живущим где-нибудь… в Калифорнии, приду на твой концерт с женой и детьми, займу место в первом ряду и скажу им «Это ведь мой старый товарищ и единственный лучший друг — Юрка Конев». — Обещаю. — Вот и решили, — улыбнулся Володя и посмотрел на небо. — Спокойно тут, хорошо. Птички поют, листва шумит и… — …не орёт никто, — закончил за него Юрка, а вожатый лишь радостно угукнул. — Пошли уже, — Володя поднялся и потянул Юрку за собой, значок в прихваченном рюкзаке вновь звякнул, — надо до подъёма вернуться, а то нас там обыщутся все. Представь, как испугаются Лена и Ирина. А мне ведь ещё малышей будить. Они встали, сделали по два шага вперёд, а потом Володя вдруг зашептал еле слышно, поднося Юркину ладонь к своим губам: — Юра, я ведь влюбился в тебя, понимаешь? — Его губы прошлись от большого пальца до конца ладони, а затем остановились. — Так в девушек влюбляться надо, как я влюбился в тебя. — Я… — Юрка не знал, что сказать. Он просто молча стоял, смотря сквозь вожатого и глупо улыбался. Володя влюбился. В него, в Юрку, влюбился, а не в Машу или девочек ПУК, что бегали за ним, как собачки! — Я тоже, Володя, я тоже в тебя влюбился. Они резко замолчали, когда рядом с ними остановился белый, с красными полосами автобус, двери со скрипом открылись, а внутри была всего одна бабушка. Та самая, что едет на какой-нибудь рынок или базар. Юрка постоял секунд пять, сверлив автобус взглядом, будто решаясь. А потом махнул водителю рукой, отворачиваясь и закидывая рюкзак на плечи. До конца смены ещё пару недель точно. Они шли до лагеря уже по нормальной дороге, там дольше получалось, но Володя настоял именно на этом пути. Не хотел видать, чтобы Юрка на утро весь искалеченный вернулся и Ирина ему допросы устраивала. У них правда осталось так мало времени, что тратить его на такую ерунду — простая глупость. Теперь под ногами трещали не ветки, а мелкая щебёнка — Юра всё-таки хоть немного, но путь сократил. Не в его привычке было по длинным и ровным дорогам ходить, он лучше обходными путями, по лесам и болотам. Там, правда, пока по этим лесам проберёшься ещё больше времени потеряешь, но зато интересно. Вот и сейчас шли к дороге по диагонали, вышагивая друг за другом, по-другому никак — тропинка узкая больно, а по обеим сторонам ветки торчат, но всё равно держась за руки. К дороге, что вела к «Ласточке» вышли нескоро — заблудились по дороге и случайно свернули не туда, там развика была, а Юрка выбрал наобум, вот и пришли они сначала к какому-то полю кукурузному, а большие красно-жёлтые ворота лагеря виднелись размытым пятном где-то вдали. Потом ещё возвращались неизвестно сколько, в итоге к отбою не успели. Стоило им только войти на территорию лагеря, где почему-то не было видно дежурных, на них налетела злющая, как собака Ира Петровна, а за ней, запыхавшись, бежала напуганная Лена. — Конев, ты где шлялся пол ночи?! — Ира схватила его за плечи, сильно сжимая. — Ты знаешь, как я напугалась, когда мне доложили, что тебя в постели нет, ты хоть представляешь, что я испытала?! — Ира Петровна, ну что Вы начинаете? — Володя, а ты где был? — поинтересовалась Лена, стоя за Ириной спиной и сонно моргая. — Меня Ирина разбудила, говорит, мол, Конев пропал — постель холодная, вещей, да и как сквозь землю провалился. А Ирина всё продолжала кричать на Юрку, что громко сопел и что-то также громко ей доказывал. Вскоре к ним подключилась и, казалось бы, максимально неконфликтная Лена. — Да что вы тут устроили?! — рыкнул Володя, силой оттаскивая от юноши разъярённую вожатую и метнул на обоих пронзительный взгляд. — Успокоились, оба! Юра был под моей ответственностью, мы с ним… договорились прогуляться. Да, вышли за пределы лагеря. Да, отсутствовали запредельно долго, но зачем же так орать? А если Леонидовна услышит? Вы ей-то не растрепали ещё? — Как раз собирались, — недовольно буркнула расстроенная и пристыженная Ира. Вот не ожидала она, что вожатый будет защищать разгильдяя Конева. — А ты, Володя, будь добр, в следующий раз не уходи невесть куда и пионеров с собой не уводи. Я вообще-то за него ответственность несу. Ты вот представь, что из твоего отряда пропал, к примеру, Сашка и ходит где-то. Как бы ты себя чувствовал? У Володи аж мурашки от спины и до самых икр пробежали. — Да, я бы тоже волновался, с ума бы, наверное, сошёл, — согласился Володя, опустив взгляд. — Но я бы точно не стал кричать об этом на всю область. Пропажа пионера — это же мгновенное увольнение, а у меня они ещё в пионерию даже не вступили. — Вот-вот, — зло улыбаясь, закивала Ирина. И всё же она была бесконечно рада, что Юрка стоит перед ней, весь такой злой и заведённый, но живой и здоровый. — Юр, а что это у тебя на щеке? Всё-таки не уследил, да, Володя?! — Да сколько у меня ещё этих ушибов будет, — Юрка кивнул на свои израненные коленки, — заживёт всё, как на собаке, Ира Петровна! — Заживёт? — сомневаясь, спросила она. Лена же так и продолжала стоять за её спиной, искоса глядя на Володю. — Точно, Конев? — Точно, Марьива… тьфу ты… так точно, Ира Петровна. Там ватрушки на завтрак дают, Вы не знаете? — Дают, — ухмыльнулась Ира. — Никакой управы на тебя нет, Конев. Бегите, пока не разобрали. Юра радостно прикрикнул и, схватив Володю за руку, понёсся к столовой. Никогда он не был так счастлив. — Смотри, Лен, — вожатая кивнула на нарисованную около них «В». — Какие-то вандалы у нас завелись. — Да так криво только Конев и мог нарисовать! Он же и самый вандал тут, — заливисто засмеялась Лена, поправляя рукав рубашки. — Интересно, кому это он. — «В»… — многозначно протянула Ирина. — Ну кто у нас есть на В? Володя только и есть! Думаю, это Маша Сидорова или Змеевская с её компашкой. Да у нас тут все поголовно в Володю влюбились, это кто угодно может. — А я всё же думаю, что это Юра написал… И сложно всё-таки быть особенными друзьями.