Часть 1
20 июня 2023 г., 22:22
floraleda sacchi, ludovico einaudi — elegy for the arctic
Он так сильно устал от этой рутины, заляпанной кровью и болью — плевать, что кровь не его, плевать, что боль уже стала чем-то обычным. Плевать, что Тэхён знал, на что шёл — не когда поступал по «престижной профессии», но когда заканчивал — осознавал уже чётко, что его ожидает. Ничего привлекательного, если быть честным — за приятное в их нынешнем мире не платят так щедро, а вот за грязь и дерьмо можно срубить нехилые суммы. Вся его жизнь превратилась в череду из кошмаров для обычных людей уже довольно давно, и он отчасти к этому уже попривык: в конце концов, уже на курсе втором их начали вывозить за пределы Стены, чтобы наглядно продемонстрировать процесс... утилизации. Так они говорят: те, в ком от людей уже давным-давно ничего не осталось, раз они так равнодушно бросают других за пределы ограды из стали, стоит только проявиться симптомам. Тэхён знал, на что шёл. Ещё когда давал присягу в их Академии, где готовят новых Охотников, обучают азам и демонстрируют, как обращаться с оружием. Пистолеты и новые современные бластеры; бесконечные лекции о том, как правильно расстреливать ими тех, кого они зовут нелюдями, наряды вне очереди и физподготовка — всё это было весьма тяжело, однако реальность всё равно оказалась куда тяжелее. Тэхён не единственный, кто к двадцати восьми годам заебался лишь на пятом году своей практики. Один из множества таких вот уставших от насилия, крови и боли людей, что ощущают, как нутром становятся теми, кого они каждый день истребляют. «Последствия радиоактивного выброса играют злую шутку с генетикой», — так говорили на лекциях. — «Никогда нельзя знать, какой ген может оказаться поломанным. Нашей задачей является защита обычных людей за Стеной, однако оставаться вечно за ней мы не можем. Ресурсы городов истекают, и для выживания нам нужны новые. А за пределами остались мутанты». Мутанты. Так они называют всех тех, кто жил вне городов и просто не успел скрыться за барьером из стали лет десять назад. Чуть больше, на самом-то деле: двенадцать, Тэхёну тогда только шестнадцать исполнилось, вроде бы, а в девятнадцать он уже поступил в Академию. Перспективную, новую, сулящую премии, гранты и выплаты от государства. Благодаря убийствам всех тех, кто может наброситься первым. А может и не наброситься: не так давно его хён — Ким Намджун — рыдал белугой после того, как на задании ему пришлось застрелить девочку. Она была маленькой, не больше семи, худенькой, явно оголодавшей, речь её была чистой, и она со слезами просто просила её пощадить. А глаза были ядовито-зелёными, и щадить её было нельзя. Потому что в одном правительство право: никогда нельзя знать, когда это дитя сойдёт с ума и пойдёт истреблять всё, что видит. Может быть, никогда. А может быть, уже через секунду. Намджун стоял на коленях перед трупом ребёнка и плакал навзрыд, прося прощения до бесконечного: он постарался сделать всё так, чтобы тело не изуродовать пулями, однако красная лужа под ней растекалась уродливо, совершенно неправильно. Тэхён стоял рядом. При полном параде: в защитном чёрном костюме и с бластером в правой руке, что готов выстрелить в любую секунду. Но шлем снял, чтоб закурить и позволить коллеге по цеху пытаться пойти на компромисс с собственной совестью. Знал, что не выйдет ведь. Здесь никогда ничего не получается, пока время не разрушило опустевшие когда-то жилые дома с пустыми тёмными окнами — стекла в них давно уже нет. Намджун громко плакал. Тэхён молча курил, пытаясь понять, во что нужда превратила всё его существо. Может быть, всё дело в том, что он отчаянно чувствовал стремление этой девочки жить, потому что когда-то был тем, кто успел забежать за Стены, оставив семью позади. Мама во время всеобщего хаоса посадила его в забитый автобус, везущий людей в мегаполис. С тех пор он её больше не видел. А в девятнадцать начал изучать, собственно, смерть. И к двадцати восьми — чертовски устал, но усталость — не повод, чтобы отлынивать, и именно по этой причине они с Намджуном сейчас сидят в небольшом самолёте, который высадит их за территорию Стен, позволяя делать то, что они, к сожалению, могут лучше всего. Тэхён давно не чувствует страха перед своим родом деятельности, а перед мутантами — уж и тем более. В конце концов, он привык пачкать руки в крови, а они ничем от людей не отличаются, кроме как цветом глаз и стремлением убить всё то, что можно убить. Любыми подручными средствами. Бесит. — Не думал найти себе кого-нибудь? — неожиданно произносит Намджун, когда они оказываются в сеульской округе и начинают рейд с очередного небольшого посёлка: тот кажется абсолютно пустынным, но это только на первых порах, потому что уже через мгновение после вопроса на дорогу выбегает мужчина. Глаза — насыщенно-красные, лицо — невероятно испуганное, а ещё он весь в крови заляпан: очевидно, только что «поломался» и прикончил своих же. — Спасите! Пожалуйста! Моя жена, она умира... — выстрел. Тэхёну искренне жаль женщину, к которой им сейчас предстоит тоже наведаться, раз муж её не добил, однако в таких ситуациях нет смысла мешкать. Труп падает на нагретый солнцем асфальт, а обстановка вокруг максимально унылая — всё пыльное, выжженное. Хоть последствия радиации убрали из атмосферы, но из людей пока не наловчились — вот и стреляют. А на вопрос Намджуна говорит тихое: — С моей-то работой? У меня порой даже член не встаёт, хён, я клянусь. — Понимаю, — отвечает тот, заходя в одноэтажный прохудившийся дом, дверь в который мужчина оставил настежь открытой. Женщина предсказуемо находится в помещении, что могло бы зваться подобием кухни. Если б не пыль. Не побитая плитка. Не голые бетонные стены. Сильно ранена, глаза яркие, синие, с губ кровь струится — так и так не жилец. Тэхён снова стреляет. — Вот и всё. Ещё три часа колобродиться и можно домой, — сообщает Намджун. А потом каждый из них слышит звук. Из комнаты больше — видимо, та когда-то звалась гостиной. И, пройдя внутрь, конечно же, видят третьего члена семьи. Мальчишке на вид не больше девятнадцати лет: босой, в широких, не по размеру, старых штанах, местами зияющих огромными дырами, и толстовка такая же старая, рваная, невероятно огромная. Сильно испуганный, грязный, будто испачкался в копоти, вжимается в холодную бетонную стену, глядя на них с неприкрытым, чёрт возьми, ужасом. Даже в такой ситуации выглядит парадоксально невинным. Совсем безобидным, просто он только что наяву увидел кошмар: папа маму почти что убил. А потом люди в форме добили обоих. Малец смотрит на них, а сам от страха трясётся и пытается слиться со стенкой. Явно всё понимающий, как говорят в Академии — из осознанных, видимо, однако даже не произносит ни слова: только хрипит и головой в отрицании машет. А глаза... ярко-жёлтые. Нечеловеческие. Вот же блять. — Жаль его, — произносит Намджун, будто парнишка их не понимает, не слышит. Вздохнув, Тэхён снимает свой шлем, чтобы оценить масштаб катастрофы. Не той, что сейчас предстоит, а той, что в душе поселится уже через секунду. — У тебя есть имя, малой? — Нн... до... — и Тэхён морщится: голос у юноши звучит так, будто он толком и говорить-то не может. Не потому, что напуган, а потому что связками почти что не пользуется. — Прршу... нн.. до... — Ты понимаешь, что он говорит? — доставая свой пистолет, интересуется Намджун у Тэхёна. — То же, что все: прошу, не надо, — отвечает тот совершенно убито. Как же он чертовски устал. И не хочет смотреть, как в очередной раз оборвётся чья-то чистая, невинная жизнь. — Уммляю! Я... нн уббъю!.. — восклицает, похрипывая, этот мальчишка. — Кллнусь! Я... ннкго нн уббъю! — Все вы так говорите, — вздыхает Намджун. — Мне правда жаль, парень. — Пжжлст... хённм... пжжлст... йй аннхчу умррть!... — Прости, малой. Но так нужно. А в Тэхёне на выкриках этих что-то неожиданно вздрагивает. Где-то внутри глубоко — настолько те отзываются в нём. Настолько те неожиданно кажутся искренними и созвучными с тем, о чём думал он сам лет в шестнадцать, когда ехал в битком набитом автобусе, полном истерящих людей. Тэхён не альтруист, и никогда не был им. Его жизнь заставила прекратить кому-либо сочувствовать, но яркие золотые глаза маячат перед внутренним взором даже тогда, когда он упирается взглядом в грязный пол дома. Тэхён не альтруист, и никогда не был им. А потому не понимает и сам, почему вдруг встаёт между Намджуном и этим грязным парнишкой, когда друг по оружию наставляет на мальца пистолет. Не понимает и сам, почему с губ срывается тихое: — Давай дадим ему шанс. — Ким, ты рехнулся?! — ахает друг. — И не стой спиной к нему, ты забыл о регламентах?! — Я возьму всю ответственность, — упрямо отвечает Тэхён, продолжая стоять к мутанту спиной, но позволяя стволу пистолета упереться себе прямо в грудь. — Тебя казнят, если узнают! Он, скорее всего, неуправляемый! — Вот и проверим. Я его обучу. — Где гарантии?! — Нет их. — Он тут от голода сдохнет! — Я о нём позабочусь. Шокированный, Намджун опускает дуло, не находя слов. А Тэхён, вздохнув, говорит: — Без меня справишься? — Ясен хрен. — Тогда скажи начальству, что я решил взять сверхурочные, — а завидя сомнения в карих глазах, рявкает твёрже: — Иди же! Я позабочусь тут обо всём. — Ким, ты адекватный мужик, и я очень хочу тебе доверять. Уверен, что справишься? — Да, — кивает Тэхён. — Посмотри на него: он голодный и тощий. Что он мне сделает, даже если вдруг взъебунеет? Ген мутанта — не бешенство, через укус не передастся. Иди. Намджун отправляется к выходу, по пути несколько раз обернувшись, однако Тэхён не обращает внимания. Золотые глаза в полумраке гостиной кажутся поистине драгоценными: словно жидкое золото, они ловят лучи заходящего солнца, что криво пробиваются в окна, и переливаются десятками разных оттенков. Здесь оглушительный жёлтый, нежное золото, комфортный бежевый, всполохи рыжего — если подумать, то глаза мутантов нереально красивы. Тэхён делает два шага вперёд — мальчик, не переставая дрожать, снова вжимается в стену. Он симпатичный, правда, очень худой, и чья-то одежда висит на нём грязным мешком. Как дикий зверёк — и Ким, сев перед ним на колено, задаёт логичный при знакомстве вопрос: — Как твоё имя? — Чннгк... — произносит парнишка. Вот незадача: мужчина, который выбежал им навстречу из дома, хорошо владел речью и явно в повседневности разговаривал часто, однако этот малой, невзирая на очевидное адекватное восприятие мира и хороший словарный запас, плохо контролирует то, что говорит. — Чонгук? — мягко уточняет Тэхён. Парень кивает: качаются туда-сюда отросшие спутанные тёмные патлы. — Меня Тэхёном зовут, очень приятно с тобой познакомиться. А лет тебе сколько? Чонгук задумывается: приоткрываются губы задумчиво, и едва слышно шевелятся. Тэхён, к своему ужасу, осознаёт — мальчишка считает свой возраст. Не знает точно, сколько ему. Какой же пиздец. — Девнтцть, — наконец, говорит, глядя Тэхёну прямо в глаза своими большими и жёлтыми. — Мн... едевнтцть. — Тебе девятнадцать? — новый кивок. Значит, мальчишка застал катаклизм уже в достаточно осознанном возрасте. И наступает эра неприятных вопросов: — На кухне лежит твоя мама? — кивок. — А кто её ранил — твой папа? — и Чонгук качает головой из стороны в сторону: — ...тчм. — Отчим? — кивок. Вздохнув, Тэхён расслабляется и садится прямо на пол. Увидев, что ему всё же не грозит смерть, Чонгук и сам расслабляется: горбится, подтянув колени к груди. — Он хорошо разговаривал. Почему тогда ты говоришь плохо? — н... мн нрзршал, — «Он мне не разрешал», понимает Тэхён. А Чонгук, облизнув губы быстро, решает продолжить: — Гврл, чт... оярздражаю... Тэхён и до этой минуты не испытывал ни малейшего угрызения совести из-за того, что убил того мужика. Сейчас же, после того, как Чонгук поделился, что его отчима он раздражал ровно настолько, что тот запрещал ему говорить, шкала сожаления ушла в минус. — Меня не раздражаешь, — говорит он парнишке. — Будешь со мной разговаривать? Мальчишка смотрит на него большими глазами. А потом вдруг улыбается — счастливо-счастливо, и говорит едва слышно от робости: — Бу... ду... — Вот и отлично, — улыбается Тэхён ему в ответ, а затем поднимается: — Ты, наверное, голоден. У меня есть с собой наш рабочий паёк. Там кимпаб и вода. Тебе нужно поесть. Чонгук бросается на пищу так, будто видит её первый раз в жизни. Тэхён, глядя на эту картину, чувствует странный ком в горле. ...И всю ночь после — не спит, глядя в потолок собственной спальни. Они нашли ближайшую реку, Тэхён проверил, не заражена ли она радиацией, и, к счастью, Чонгука кое-как получилось отмыть. После чего появился Намджун и сообщил, что настало время прощаться — мальчишка едва, что не плакал, когда Тэхён сказал ему, что ему нужно идти. Но большой злой Охотник пообещал, что завтра вернётся и принесёт больше еды и воды. И что-нибудь почитать — оказалось, что Чонгук это умеет.***
Чонгук оказывается самым удивительным молодым юношей, которого Тэхёну до этой минуты доводилось встречать — открытым, довольно общительным и до бесконечного добрым. А ещё очень послушным: Тэхён запретил ему покидать родной дом после того, как они с Намджуном кое-как смогли вытащить труп его матери с кухни на улицу, и не пускать никого, кто постучит, кроме него самого. А ещё, как оказалось, он довольно быстро читает и говорить учится заново быстро: уже к концу первой недели их такого знакомства Чонгук начинает болтать достаточно слаженно и довольно уверенно, запинаясь всё реже и реже. Вес, конечно, не набирает — наберёшь тут, блять, однако иммунитет у него достаточно крепкий. Тэхёну хочется верить, что к зиме он найдёт способ утеплить этот маленький дом, чтобы Чонгук не замёрз. О том, что Чонгук, может быть, сойдёт с ума и будет убит ещё до зимы, он думать отказывается. Потому что в Чонгуке видит огромное количество тяги. Как и к жизни, так и к чему-нибудь новому. А ещё — к нему самому. На вторую неделю знакомства мальчишка нарушает их правило — не покидать дом, — но отругать его не выходит, потому что когда Тэхён переступает порог, то ему... Дарят цветы. Он не знает, где Чонгук в этих условиях нашёл магнолию, чтобы наломать ему парочку веточек, но когда он протягивает своему новому другу свой неловкий букет, то его руки сильно дрожат от волнения. — Прости, что... — запинается, — ...мне пришлось ослушаться, ладно? Я просто хотел сделать... — и, вспыхнув щеками, отводит золотые глаза, — подарок тебе. И в этот момент Тэхён чувствует. Своё дурацкое сердце, которое пропускает удар, когда он смотрит на этого светлого парня в вещах не по размеру, что так сильно волнуется, пока протягивает эти цветы. Потому что хотел сделать подарок. Жизнью рискнул, чтобы сделать приятно кому-то, кто каждый день его навещает без выходных, прикрывшись желанием получить сверхурочные. Иногда Тэхён приходит весь в крови и поту, и тогда Чонгук заботливо его оттирает: воду они каждый день набирают в той самой реке, где Чонгук теперь постоянно моется под его руководством — на случай, если вдруг появится кто-то, кого надо будет убрать. Чонгук безумно заботливый. И Тэхён очень боится случайно разбить ему сердце, однако: — Я безумно ценю, Чонгук-и, но я не смогу забрать это в Сеул. Сам понимаешь: будет много вопросов. — Да... — и, опустив голову, мальчишка враз поникает. — Я не подумал. Прости. — Давай поставим их на стол в твоей гостиной, а? Я буду смотреть на них каждый день! Договорились? — наклонившись к нему, предлагает Тэхён компромисс, и парнишка враз становится радостнее: — Давай! Хочешь есть? У меня остался рис, который мы с тобой вчера на огне приготовили! Тэхён хочет есть, на самом-то деле. Но ещё больше он хочет, чтобы не хотел есть Чонгук. Так что отказывается, однако кормит этого непутёвого чистого парня, а потом они на открытом огне варят ещё немного риса и обсуждают последнюю книгу, которую он принёс сюда, чтобы мальчишке было чем занять себя днём. Тэхён тратит баснословные деньги на книги для этого парня, но на Чонгука к концу третьей недели ему их совершенно не жаль. ...А к концу четвёртой оно происходит. Уже сильно темнеет, когда они снова сидят у огня на заднем дворе всё того же хлипкого домика, а Чонгук очень умён, а потому первым поднимает столь щекотливую тему: — Благодаря книгам я осознал, что к тебе чувствую. Мне жаль. Прости, хорошо? — а глаза жёлтые, нечеловеческие, смотрят Тэхёну аккурат в душу, словно читая всё то, что большой страшный Охотник так отчаянно силится скрыть. Ещё с тех самых пор, как принял магнолию из дрожащих чонгуковых рук — с тех самых пор, как сердце впервые споткнулось и забилось быстрее. — Я пойму, если после того, как я скажу это, ты больше сюда не придёшь. Тэхён не отвечает: только смотрит на огонь, что ярко горит в темноте. Посёлок зачищен, кроме Чонгука здесь больше нет никого — он проверяет это каждый день после рейда, чёрт бы побрал, и по этой причине совсем не боится, что кто-нибудь заметит костёр. — И благодаря книгам я осознал, что ко мне чувствуешь ты, — продолжает Чонгук, не сводя с него глаз. — И за это мне особенно жаль. Я не хочу стать твоей травмой, Тэтэ. — О чувствах нельзя жалеть, Чонгук-и, — наконец, говорит ему Ким, вслушиваясь в то, как в тишине трещат веточки. — Но наши ведь обречены, — с мягкой и грустной улыбкой говорит ему тот очевидную истину. Истину, которую Тэхён почему-то совсем не готов признавать. — Я бы не был так категоричен в суждениях. — Никогда не угадаешь, когда я захочу убить тебя, — с невесёлым смешком говорит ему этот слишком умный мальчишка. — Даже сам я предугадать не смогу. Но можно кое о чём тебя попросить? Тэхён не хочет исполнять эту просьбу, потому что догадывается, с чем она будет связана. В моменте он хочет лишь тихо заплакать из-за того, что его глупое сердце так очевидно и, как оказалось, взаимно влюбилось в искренность этого парня — ту самую, что в его мире уже себя давно изжила. — И о чём ты хочешь меня попросить? — Когда настанет мой час, пожалуйста, убей меня на счёт «три». Даже если я буду не понимать, что я делаю, то мне бы хотелось, чтобы последним, кого я перед смертью увижу, был ты. Я всё ещё буду собой. Но, может быть, буду спрятан в безумии так глубоко, что не смогу поблагодарить тебя за всё, что ты для меня сделал. Поэтому благодарю прямо сейчас и... — и, всхлипнув негромко, вынуждает Тэхёна на себя посмотреть. — Могу ли я... поцеловать тебя? Если сейчас они поцелуются, то всё пойдёт прахом, и каждый на этих холодных бетонных ступеньках крыльца это здесь понимает. У Чонгука это будет впервые. А у Тэхёна — тоже впервые, но только, вот, по любви. — Можешь, Чонгук. И первый их поцелуй получается с сильным привкусом соли и с запахом дыма от горящих в костре ветвей. И Тэхён, осторожно обхватывая руками его худое лицо, мысленно обещает себе, что все те поцелуи, которые будут между ними впоследствии, будут пропитаны счастьем и нежностью. Даже последний. Потому что в их ситуации любой из них рискует таковым оказаться.***
Это случается через три месяца. Спустя три месяца, полных любви и опасных шагов в преисподнюю, потому что в каждом из этих трёх месяцев есть место и разговорам, и поцелуям, и жаркому шёпоту на ухо во время актов любви — простым словом секс Тэхён не в силах назвать все те минуты, что они разделили друг с другом. Не может он звать чем-то таким те моменты, когда золотые глаза его мальчика так ярко сияли от ощущений внутри его тонкого тела, и не может Тэхён относится к ним без той самой бережности, какую может испытывать тот человек, которому в руки попала невероятная ценность. По чистой случайности, потому что той абсолютной любви и привязанности такой, как Тэхён, не заслуживает. Однако целых три месяца Чонгук дарит ему всего себя абсолютно, принимая любую заботу, любое касание. Он даже в первый их раз не боится, только лишь шепчет своё: — Я тебе верю, — перед тем, как позволить Тэхёну войти. И только лишь плачет бесшумно потом, чтоб пояснить: — Ты не бойся, это я... от любви. А потом это случается. В тот самый момент, когда его мальчик, посетовав, что магнолия уже отцвела, а так хотелось бы собрать Тэхёну ещё один маленький дурацкий букетик, идёт в гостиную — дочитать главу книги, оставив своего большого Охотника на кухне раскладывать рис. И спустя всего минут пять Тэхён ощущает... присутствие. И, обернувшись, видит Чонгука в проёме. Или уже... не Чонгука? Потому что потухли золотые глаза, лицо стало крайне отсутствующим: его светлое солнышко с жидким золотом радужек смотрит на него в это мгновение так, будто они незнакомы. Так, будто хочет... убить. Да что уж там: зачем уж эти сравнения? Хочет убить, и Тэхён ощущает, как сильно жжётся в глазах. Но он должен. Обязан. По всем регламентам. Прав был Чонгук, и Тэхён с самого начала знал — их чувства были обречены. Но вот только не может убить, достав пистолет — стреляет в бедро, заставляя того ахнуть от боли и упасть на пол, заливая всё кровью. А затем без всякого страха подходит, садится рядом, осторожно положив на колени черноволосую голову, и замечает. Глаза. Такие живые, словно жидкое золото, они ловят лучи заходящего солнца, что криво пробиваются в окна, и переливаются десятками разных оттенков. Здесь оглушительный жёлтый, нежное золото, комфортный бежевый, всполохи рыжего. Всё как тогда, в их первый день. — Я... — хрипло и дрожащим голосом начинает Чонгук, мягко и грустно ему улыбаясь, — ...ненадолго. Я чувствую это. Так что, пожалуйста... прошу тебя... — и смотрит, впивается своими глазами, такими прекрасными, что стали такими любимыми. — Смотри на меня... хорошо?.. — Мой взгляд всегда прикован к тебе, Чонгук-и, — едва слышно шепчет Тэхён. — На счёт «три»? — истекая кровью на холодный пол с разбитой плиткой, напоминает Чонгук, быстро и хаотично стараясь впитать в себя его черты лица. — Раз... два... — Три, — ставит точку Тэхён. И стреляет. Без всяких промашек. ...Намджун найдёт его спустя три часа, когда зайдёт сообщить, что смена закончена — тихо плачущим и прижимающим к себе труп своего милого мальчика, который не заслужил. Который ещё двенадцать лет назад был человеком. У которого всё могло быть, но ничего не осталось, а потом, вот, большой добрый Охотник, который по непонятной причине не смог не нарушить устав. Тэхён ведь не альтруист, и никогда не был им. Он и сам не понимает даже сейчас, почему тогда встал на защиту незнакомого парня, который был обречён. Намджун найдёт его спустя три часа, когда зайдёт сообщить, что смена закончена — разбитым, раздавленным, сломленным и не желающим больше так жить. Поможет с похоронами, а потом предложит уволиться. Но Тэхён сразу откажется. Ведь тогда он больше не сможет выйти за Стену и навестить своего милого мальчика. Подарить ему пару веток магнолии, когда та вновь зацветёт.
