Семь причин почему

       1. Молитва.        Когда за плечами двадцатичетырёхлетнего Матиаса Хельвара были и доблестная служба родной земле, и годы в тюрьме, и даже необычная история любви, осевшая на пальце обручальным кольцом, он, дождавшись прихода луноликой ночи, склонился перед окошком на колено и прислонился лбом к скрещённым ладоням.        — О Джель Всемогущий, — полушепотом произнёс он, когда речной перламутр лунного света пал на него, — благодарю тебя за все испытания, что ты даровал своему земному сыну, закаляя в нём выносливость и мудрость. Прошу тебя, дабы я прошёл все дальнейшие тяготы этой жизни, посланные твоей величайшей волей, даруй мне горсть терпения…        Но молитву мигом прервал донёсшийся с кухни шум, напоминающий всполохи огня, а за ним и голос Нины:        — Мои вафли!        Даже не дёрнувшись и не спеша кинуться на помощь жене, решившей в десять часов вечера самостоятельно испечь вафли, Матиас выпустил обречённый вздох.        И прежде, чем пуститься на кухню, он тихомолком закончил молитву:        — …только не даруй мне сил, чтобы я не стал вдовцом раньше времени.        2. Близость.        Благодаря льдистым околоткам родной Фьерды Матиас едва ли представлял себе ощущение палящего над головой солнца, но, как по воле судьбы, он уже долгое время жил в солнечной Керчии.        А ещё он жил бок о бок с Ниной, которой, как вскоре оказалось, на температуру было плевать с высочайшей колокольни, потому что в любой момент она могла прильнуть к нему вопреки его жалостливым «Нина, жа-а-арко».        — Конечно, жарко. С такой горячей девушкой иначе не сможет быть, Матиас, — игриво проворковала она, запустив пальцы в его отросшие янтарные волосы.        — Как будто в обнимку с дородным кальмаром спишь, — сипло повторил Матиас очень давнюю фразу, которую Нина произнесла в первый раз, когда им довелось лечь вместе, забыв, что один из них дрюскель, а другой — гриш.        — Я бы попросила, Хельвар, — театрально-угрожающим голосом отрезала Нина. — Ты женат на этом кальмаре, а значит признаёшь, что ты либо и сам кальмар, либо у тебя очень странный фетиш на животных.        Не дав ему что либо сказать, она вновь уткнулась ему в изгиб шеи, пока Матиас, откинув голову назад, ворчал, что керчийской жарой можно было бы пытать преступников.        3. Вафли.        — Что тут происходит? — обеспокоенно спросила Нина, воззревшая невообразимый хаос на кухне.        Стоявший к ней спиной и напевавший себе под нос какую-то фьерданскую песню, Матиас лишь что-то старательно прятал от её глаз.        — Не подглядывай, demjani. Это сюрприз.        Нина попыталась взять себя в руки и не вмешиваться в процесс хотя бы потому, что о кулинарных способностях Матиаса она знала очень и очень мало. Её забушевавшееся естество окутало спокойствием только благодаря нежному «чертёнок», коим он награждал её в особенно редкие моменты.        Уже через пятнадцать минут Матиас с до этого невиданным торжеством, будто то — величайшее его достижение, подал на стол целую тарелку забрызганных шоколадным топингом вафель.        — Так ты умеешь готовить? — почти восторженно произнесла Нина, не в силах оторвать взгляда от выпечки.        — До этого я только жарил оленину на костре, но со сладостями никогда дела не имел. Сама знаешь: дрюскелям не положено. Но, — потирая испачканные руки первым попавшимся ему полотенцем, Матиас добродушно, на грани редкой нежности, усмехнулся, — ради тебя я готов обойти это правило.        — Ты чудо, Матиас, — Нина демонстративно утёрла воображаемую слезинку. — Отныне и навеки, ответственность за наше питание возляжет на твои сильные плечи, мой дорогой дрюскель.        Но не прошло и полминуты, как Нина мысленно забрала эти слова назад.        Всё-таки, она безумно любила Матиаса и ценила то, как вопреки некогда заложенной в нём ненависти он доверял ей и пытался радовать, потому никогда не признается, что чуть ли не сломала зуб об одну из вафель, что едва ли не порезала язык об яичную скорлупу немалых размеров и что топинг был настолько сладким, что ближайшие несколько недель она будет обходить кондитерские за километр.        4. Волосы.        Нина обожала его волосы.        Небольшой золотистый водопад, аккуратно спадающий ему на плечи. Словно драгоценное золотое руно, которое так рьяно разыскивали из года в год.        Она обожала сидеть в тиши их общей комнаты и заплетать их. Делать пучки. Несколько миловидных хвостиков, как у милой восьмилетней девочки.        И как бы не ворчал Матиас, — «Я солдат, Нина, а не какая-то подружка Сьюзи» — он всё равно позволял ей это.        Молча сидел в ожидании, пока её руки блуждали на его шевелюре и вытворяли нечто безумное, чтобы позже взглянуть на себя в зеркало и увидеть в отражении самого себя с кучей мелких косичек.        Помимо того, что это просто делало Нину счастливой, Матиас мог выделить ещё одну причину своего титанического терпения: однажды придёт время расплаты и тогда он непременно превратит её шевелюру в воронье гнездо.        5. Сила.        — Хельвар!        Вместо того, чтобы напомнить ей, что она сама давно уже Хельвар, Матиас только молча обернулся к ней, потому что знал: если Нина обращалась к нему по фамилии, то это серьёзно и дело отложить нельзя было.        Хитро улыбнувшись, Нина уткнулась локтем в стол и вызывающе взглянула на него, точно бросая вызов.        — А давай посмотрим, кто кого? — как ни в чём не бывало предложила она с пугающим энтузиазмом.        — Ты издеваешься? — невозмутимо спросил Матиас, для большего убеждения мазнув взглядом по своим витым мышцам, а после — на тонкую и белую ручку Нины.        — Я серьёзна, как сердечный приступ. Проигравший моет посуду. Давай, будет весело!        Закатив глаза, Матиас всё-таки улыбнулся.        — Потом не жалуйся, что у тебя будет болеть рука всю неделю, — чересчур мягко произнёс он.        Уже скоро Матиас, под заливистый смех вовсю хохочущей Нины, сердито мыл посуду и вопил, что его жена — самая настоящая дрюсье, потому что защекотать его до смерти во время боя было самым нечестным и жестоким ходом.        6. Новое.        Матиас обожал эти моменты, когда все дела подходили к концу и когда им никто не мешал. Когда дверь их комнаты запиралась, а они кидались друг на друга изголодавшимися волками. Когда Нина, обвивая его шею руками, тихо выдыхала, что с каждым разом он целовался всё лучше и лучше, а он льнул к ней с новым порывом.        И весь мир, их общий — как на ладони.        Всё остальное превращалось в меркнувшую вуаль грязной реалии со всей её отвратной юдолью, которую они убирали прочь из их маленького логова.        — Погоди, — вдруг прошептала в поцелуй поёрзавшая у него на коленях Нина.        Матиас осоловело-недовольно промычал что-то, когда она отошла к туалетному столику и принялась что-то активно искать, потому что, видел Джель, слишком не вовремя.        — Я хотела попробовать что-то новое и-и-и-и…        Увидев, что она собиралась попробовать, Матиас мигом залился краской и испуганно икнул.        — Нина!        — Мне это Джеспер одолжил, — будто не слыша его, довольно прощебетала Нина, махнув сжатыми в руке наручниками.        — Слава Джелю, что не револьверы, — обвиняюще буркнул он.        — Зачем нам револьверы? — почти удивлённо поинтересовалась Нина, и только Матиас хотел поблагодарить мир за проявление благоразумия с её стороны, как она продолжила: — У меня дротики есть, так даже интереснее. Как будто в дартс играешь, только мишень живая. Ну всё, что-то я заговорилась, — натянув на лицо фальшиво-суровую маску, она в приказывающем жесте указала пальцем на кровать. — А теперь ложись! Ты был очень плохим дрюскелем, который прячет от своей любимой жены её не менее любимые печенья, поэтому сегодня ты будешь наказан.        7. Семья.        На пятой гавани солёный ветер ударил в лицо, но они всё равно стояли неподалёку, пока троих из воронов после очередного приключения встречала родня: Колм Фахи, до этого неуверенно державший в руках покрытую сажей соломенную шляпу, всё-таки крепко обнял Джеспера и пробормотал, чтобы в следующий раз на столь опасные задания он одевался потеплее, Уайлен осторожно придерживал Марью Хендрикс, пока та улыбчиво взирала на сына, в то время как Инеж впечатленно рассказывала своим родителям обо всём, с чем им довелось столкнуться.        Матиас хмыкнул.        — Не смотри на них волком, Демжин. Тебе не идёт, — мягче ожидаемого произнёс он, обернувшись к тому, кому и была адресована эта реплика.        — Извиняюсь, что не научился смотреть бабочкой, Хельвар, — бесстрастно отозвался Каз, не сразу отведя взгляд от раскрывшейся ему сцены.        — Ну всё, Матиас, пошли, — подхватив мужа за руку, Нина обратилась к боссу Бочки: — Были рады повидаться и в очередной раз оказаться чуть ли не размазанными по стенке, зови нас ещё.        И тут же они, не дожидаясь от него язвительного ответа, развернулись и побрели по золотистому песку в сторону города. Где-то позади них остался громоздкой корабль, омытый пурпурным светом позднего заката. Позади осталось ещё одно воспоминание.        Едва ли прошла минута, когда они остановились, услышав, как угасающий говор сменился зовом:        — Каз, подойди сюда!        Матиас и Нина повернулись в сторону гавани, как только слух прорезал голос Инеж. Та стояла, протянув ему руку, словно в немом приглашении присоединиться к ним. Нина видела, как Каз, не ожидавший такого, колебался, чуть погодя лишь засеменив неуверенным шагом, пока отец Инеж, одной рукой обнявший жену с дочерью, не притянул его к себе, точно своего родного сына.        Нина растроганно улыбнулась: вопреки тому, что Каз казался чужим в окружении сулийцев, они выглядели как одна семья.        — А вот это было внезапно, — дёрнув бровями, задумчиво подметил Матиас.        — Надо ведь наконец-то познакомить родителей с их будущим зятем, — с душевным подъёмом хихикнула Нина.        — Ты и впрямь думаешь, что они смогут стать нормальной парой?        — Насчет нормальной не ручаюсь, но вот то, что смогут стать парой, я могу гарантировать.        Матиас расплылся в улыбке, издали глядя оглядывая эту душещипательную картину, как вдруг, ощутив резко напавшую на него тоску, тяжело выдохнул:        — Я не помню свою семью.        Нина моментально перевела взгляд на него, и если бы Матиас смотрел не на гавань, то непременно разглядел в глазах жены сочувствие.        — Я свою ни разу не видела, — призналась она спустя короткое время. — Меня перевели в Керамзин ещё в младенчестве, да и, думаю, это роли никакой не играет: меня бы всё равно отобрали у них в пять лет. Может, позже. Может, раньше. Гришей рано забирают из семьи.        — Ты бы хотела их увидеть?        — Я не знаю, как бы перевернулась моя жизнь, не будь я сиротой с самого начала, — Нина словила себя на мысли, что о родителях своих она задумывалась редко, будто разум намеренно отторгал её грузных мыслей, — но порой и мне хочется понять, каково это, когда есть родитель. Или оба родителя. Или, может, даже братья с сёстрами. Но знаешь, что главное, Матиас? — она вновь посмотрела на него и, недолго ожидая ответа, улыбнулась уголком рта. — Мы есть друг у друга, а значит, можем сделать так, чтобы не допустить подобного с будущим поколением.