тысяча и одна ночь

Чонин почему-то садится рядом, очень близко, ближе, чем обычно. Не так, чтобы между ними когда-то были по-настоящему близкие отношения, и сейчас Хёнджину откровенно неловко, в особенности потому, что Чонин молчит и, хоть смотрит в сторону, но очень явно и откровенно молчит о чём-то. Хёнджин не знает, стоит ли о чём-то спрашивать, или просто продолжить молчать. Или вовсе встать и уйти? С Чонином не особо просто. То есть, с ним не особо как-то, если рядом нет всей остальной шумной компании, под влиянием которой Хёнджин вспоминает, что он тут хён, и начинает нещадно тискать младшего, иногда переходя границы вежливости. Просто в нём есть что-то такое, что вызывает эмоции, только бог знает, какие. Хёнджин в таких штуках не особо силён. Но сейчас рядом никого нет, а Чонин есть, и Хёнджин с каждой минутой тишины чувствует себя всё более неловко. Наверное, всё же, стоит спросить, что младшему надо, потому что, вроде как, хотелось побыть одному в коем-то веке, хотя бы в этом не самом комфортном закутке на крыше, не самом популярном среди ребят. Молчание затягивается, и Хёнджин почти собирается с мыслями, чтобы задать не самый вежливый, но честный вопрос, но Чонин звучит первым: — Привет. Пока ещё оба не знают, что именно с этого слова всё и начинается, вся большая и немного киношная история на двоих. Хёнджин тихо хмыкает в ответ, потому что, вроде как, они виделись всего полчаса назад, вместе шумели за ужином, и даже, кажется, говорили друг с другом напрямую. Что уж теперь здороваться? Чонин сначала молчит, а потом поворачивает голову и улыбается так странно, что Хёнджин невольно отодвигается на пару сантиметров. Не нравятся ему такие улыбочки, особенно, в свой адрес. — Ты чего? В этот раз неопределённо хмыкает Чонин и вытягивает ноги на прогретом за день бетоне крыши, словно показывая, что уходить он не собирается. Это, конечно, ещё более странно. Молчать Хёнджину иногда очень нравится, но всё-таки желательно делать это в одиночестве. В противном случае, как сейчас, всю тишину и покой заполняет неловкость и зудящая на холке необходимость что-то сказать. Но Чонин опять говорит первым, и вовсе не то, что Хёнджин мог бы счесть невинной беседой. — Ты грустный? Точнее, это не вопрос, хён. Ты грустный. Выискался психотерапевт. — А тебе какое дело? Если честно, Хёнджин не то чтобы хам или грубиян, он просто задаёт прямой вопрос, немного забыв о вежливости. Потому что жара летняя, потому что долгожданная передышка, которую вот так бесцеремонно нарушил человек, который вообще, по идее, не должен бы с ним разговаривать. Тем более — о таком. Чонин пожимает плечами и опять улыбается, очень осторожно и сочувственно, но Хёнджин не такой дурак, чтобы вестись на хитрые лисьи уловки. — Это какой-то пранк? — Нет, что ты. Мне правда интересно. Хёнджин фыркает и отодвигается ещё немного. Чонин от этого выглядит расстроенным, и Хёнджин хмурится, рассматривая его лицо. — Просто хотел немного с тобой поговорить, хён. Я вижу, что ты очень грустишь, и уже давно. Захотелось тебя поддержать, вот и всё. — Спасибо, но не стоит. Я в полном порядке. — Врушка. Всё это перестаёт быть хоть сколько-то забавным, и Хёнджин решает, что сейчас — самое время, чтобы пожертвовать и без того нарушенным уединением и уйти, так и не отдохнув от всех. Он кивает, хлопает себя по коленкам и уже собирается подняться, но Чонин, за каким-то чёртом, тянет руку и берёт его за локоть, тянет вниз. — Не уходи. Давай поговорим, м? — Да с чего бы? Мы никогда не разговаривали. — Возможно, как раз стоит начать. Хёнджин смотрит, скривив недоверчивую гримасу, да только, почему-то, не уходит, даже чужую ладонь со своего предплечья не стряхивает. — Окей, — вдруг решает он и смотрит вперёд, на коричнево-фиолетовое городское небо. — Только не вздумай лезть мне в душу, мелкий. — Хорошо, ладно, я не буду, правда. Не хочешь сейчас делиться, не надо. М… ты часто сюда приходишь? — И явно больше не буду. Чёрт возьми, нигде не отдохнуть от вас всех. Хёнджин чувствует какое-то странное и, наверное, не совсем уместное раздражение. Чонин, навскидку, неплохой парень, и, наверное, он действительно вдруг обеспокоился душевным состоянием хёна, с какого-то перепугу. Но Хёнджин не привык к такому, и сейчас эти попытки внезапно наладить контакты кажутся подозрительными и неуместными. — Отдыхай, — Чонин улыбается почти незаметно, Хёнджин не видит, а скорее улавливает эту улыбку и никак не может дать ей определение. — Я буду молчать, обещаю. Просто посижу рядом. Да уж, ситуация — сюр. Хёнджин даже честно пробует отвлечься от непрошенного присутствия, вернуться к своим размышлениям, и правда максимально далёким от радостных, но затея проваливается даже на третьей попытке. — Ладно, не хочешь уходить, — наконец, решает он, — пойду я. Я без того устал, чтобы ещё тут напрягаться. В этот раз Чонин, чтобы его черти драли на всех кругах ада, не останавливает, позволяет подняться на чуть затёкшие ноги и покинуть крышу, так и не отдохнув. В квартире, как всегда, шумно и многолюдно. Да, их всего восемь, и за столько лет можно было бы привыкнуть, но иногда, в такие дни, как сегодня, Хёнджину кажется, что в их общежитии обитает, как минимум, человек сто, и каждый из них — голодный Чанбин, требующий еды. В общей гостиной Чан смеётся, опустив голову на колени, Джисон и Минхо, как всегда, выясняют, сколько ещё второй будет трогать филейные части первого, Чанбин действительно горланит, стоя у открытого холодильника, а Сынмин и Феликс режутся в приставку, и последний явно безбожно проигрывает, судя по многословному нытью. Обычно Хёнджин предпочитает быть в эпицентре событий и веселиться со всеми, но иногда наступают такие дни, когда он чувствует себя чужим на этом празднике жизни. Как вот сегодня. Поэтому он просто просачивается в свою комнату, старательно отводя взгляд от напряжённых азартных игроков, и прислоняется спиной к закрытой двери. Тишина, конечно, очень относительная, но это всё равно лучше, чем ничего. И не так чтобы ему действительно хотелось погружаться в невесёлые свои мысли, но сегодня те навязчивы, как рыночная торговка, и никуда от них не спрятаться, и отвлечься ни на что не получается. Это немного раздражает, если честно, но Хёнджин сдаётся и падает в холодное озеро навалившихся эмоций. Убедившись, что дверь надёжно закрыта, Хёнджин выключает верхний свет, оставив только плавно мерцающую гирлянду у кровати, оставшуюся с Рождества, встаёт перед зеркальной дверью платяного шкафа и медленно раздевается. Смотреть на себя ему очень нравится, неторопливо открывая всё большие участки обнажённой кожи. Он искренне считает себя очень красивым, так же искренне считая эту красоту вопиюще недостаточной. У него ладное тело, милая мордашка, чувственные губы, шикарные длинные волосы, уже почти достающие до плеч. Узкая талия, длинные ноги, аппетитная задница, плоский манящий живот. Да, он красив и действительно сексуально привлекателен. Только толку от этого ноль. Феликс вон тоже красивый и ладный, и волосы у него тоже длинные, и губы — хоть стой, хоть падай. Но в нём есть что-то ещё, что-то необъяснимое и неуловимое, что делает его и желанным, и любимым, и притягательным. Арифметически они очень похожи, но в сути выходит так, словно Феликс живой, а Хёнджин — хоть и искусная, но всё же просто картинка. Или вот Джисон. Казалось бы — просто симпатичный. Разве что фигурка кукольная, всем моделям на зависть, но в целом — просто очень хорошенький мальчик. Но в нём тоже есть вот эта вот непонятная искорка, что его делает живым и заветным, а Минхо заставляет буквально сходить с ума. Из глубины живота поднимается волна злючей колкой ярости, хочется ударить по собственному отражению кулаком, да так, чтобы осколками всё лицо изрешетило. Да, будет больно и очень обидно, но хотя бы станет очевидно, почему ничерта в жизни не клеится с так называемым «личным». Если бы Чан знал, что с ним происходит, он бы точно посоветовал психолога. Постепенно шум за стенами полутёмной комнаты стихает, а Хёнджин всё так же стоит, молча рассматривая своё отражение в зеркале, изучая каждую чёрточку своего обнажённого тела. И ни к чему не приходит, только ужасно устаёт. Немного, уже совсем немного бесит мысль о том, что сейчас, как минимум, четверо жильцов этой безумной квартирки лежат в своих постелях по парам, и им хорошо. Собственная кровать кажется пустой и неудобной, как ни ворочайся. И надо бы уснуть, ведь цирк никуда не уезжал, и завтра нужно быть в форме, чтобы не только работать, но и веселиться, упорно делая вид, что жизнь просто замечательна. Но сон никак не идёт, вдруг очень хочется секса, но лезть под кровать за вспомогательными средствами слишком лень. Тело кажется неподъемно тяжелым, и тяжелее всего голова. Кое-как собравшись с мыслями и силами, Хёнджин ложится на спину и опускает руку под одеяло, надеясь по-быстрому скинуть нагнетающееся напряжение в паху. Но, как только он обхватывает себя ладонью, дверь в его комнату бесцеремонно открывается, и кто-то проскальзывает в неё, не спросив разрешения. — Что стряслось? — спрашивает Хёнджин у темноты, раздосадованно вздохнув и отнимая от себя руку. — А, ты не спишь, — откликается темнота голосом Ян Чонина, и Хёнджин рывком садится в постели. — Ты издеваешься, что ли? Что тебе надо, а, малой? Ночь уже, хватит твоих шуточек. Чужие шаги замирают на середине комнаты, застуканный незваный гость молчит несколько секунд, но после не уходит, а уверенно подходит ближе и останавливается в шаге от кровати, между всё более напряжённым Хёнджином и едва светлеющим на общем тёмном фоне окном. — Какого черта, а? — Не ругайся, — просит Чонин шёпотом, и садится на самый край, поверх измятого одеяла. — Не сердись, пожалуйста. Я ничего плохого тебе не сделаю. — Я сейчас буду драться, — предупреждает Хёнджин, медленно сгибая ногу так, чтобы хорошенько пнуть обнаглевшего младшего. — Если ты не свалишь в течение пяти секунд. Пять. Четыре. Три… — Пожалуйста, — чуть громче выговаривает Чонин и мягко кладёт руку на согнутое колено хозяина комнаты. — Не надо. Я просто очень хочу с тобой побыть. — Ты в уме повредился, малыш? Слушай, это изначально было не смешно, но теперь уже совсем. Так что прекращай, лады? Шутка затянулась, я хочу спать, что и тебе советую. — Я просто посижу рядом, — с дьявольским упрямством, достойным лучшего применения, выговаривает Чонин и давит ладонью, вынуждая выпрямить ногу. Вынуждая сдаться. — Я просто посижу с тобой рядом, и всё. Хёнджин, почему-то, сдаётся. Просто раздражённо вздыхает, но ложится, натягивая одеяло до подбородка, и хмурится. С умением говорить «нет» у него так себе, если честно. Откровенно паршиво. Чонин и правда просто сидит рядом несколько долгих минут, а потом Хёнджин чувствует совершенно ни с чем не сравнимое, то ли нежное, то ли неуверенное прикосновение тёплых, чуть подрагивающих пальцев к щеке. — Эй. Что ты вытворяешь? Чонин наклоняется, чтобы в ставшей привычной и уже не такой непроглядной темноте рассмотреть лицо Хёнджина, и тому кажется, что у младшего глаза чёрные-чёрные, как в фильме ужасов. — Если честно, ты меня пугаешь. Очень пугаешь, Чонин. Мне не нравится то, что ты делаешь. — Прости, — Чонин звучит так, словно улыбается, и его большой палец плавно соскальзывает со скулы на нижнюю губу старшего, оглаживая. Хёнджин от шока замирает весь, даже дышать забывает, потому что всё это слишком странно и нелогично, чтобы иметь хоть сколько-то безобидное объяснение. — Зачем ты так делаешь? Ты так на секс намекаешь, что ли? Озарение, вспыхнувшее в голове, всё объясняет, но очень обижает и слишком сильно царапает внутри. — Так вот учти, всё, что ты про меня слышал — не правда. Я не шлюха какая-то, чтобы давать каждому, кто пожелает. Ищи себе кого-нибудь другого. Руку Чонин убирает, но не слишком быстро и явно нехотя, а потом вздыхает грустно-грустно. — Интересно, кем надо быть, чтобы ты согласился? Хёнджин всё же отпихивает от себя не в меру обнаглевшего младшего, весь группируется и плотнее укутывается в одеяло, и от злости, обиды и возмущения в горле встаёт ком, мешающий сказать что-нибудь отборно ядовитое, злющее и строгое. — Я не то имел в виду, — вдруг говорит Чонин, едва не упав с кровати от ощутимого тычка пяткой, болезненно потирает бок. — Боже, я совсем не так себе всё это представлял. Я не собирался тебя оскорбить, Джинни, и я вовсе не думаю, что ты шлюха, и слухам не верю совсем. Честно, слышишь? Я просто… — Проваливай, ради всех богов, — наконец хрипит Хенджин, — иначе я сделаю всё, чтобы бесповоротно испортить тебе жизнь, ясно? Просто проваливай ко всем чертям, прямо вот сейчас. И Чонин уходит, больше не сказав ни слова. После бессонной ночи Хёнджин чувствует себя просто ужасно, шипит и гавкает на всех подряд, даже на Феликса. Чонина он подчёркнуто игнорирует, гордо задирая нос и не удостаивая его даже короткого взгляда. Язык чешется рассказать всем, особенно — добряшке Чану, чтобы тот разозлился и навалял малому так, чтобы клочки по закоулочкам полетели. Чан точно разозлится, он в жизни не допустит ничего подобного внутри группы. Но, почему-то, не рассказывает. Только смотрит на всех волком и остаётся в тренировочном зале даже после полуночи, отрабатывая и без того идеальную хореографию. Но усталость всё же берёт своё, когда от бесконечных литров кофе сердце заходится в груди, пот течёт ручьями и каждая мышца дрожит от боли и напряжения. Около двух часов ночи приходит совершенно вымотанный Чан, молча протягивает бутылку холодной воды и полотенце, кисло улыбается. — Пошли домой, Джинни, уже пора. Я не хочу, чтобы ты тут умер. Чан очень хороший и, пожалуй, раздражает меньше всех, поэтому Хёнджин, выпив почти всю воду залпом, ложится на спину прямо на пол, раскидывает руки в стороны и просто смотрит в потолок. Бан Чан очень хороший и бесит меньше всех, хотя, по-хорошему, как раз его бы ненавидеть лютой, непримиримой ненавистью. Да только не получается никак, сколько Хёнджин ни старается. — Тебя что-то беспокоит? — Да, но я не хочу об этом говорить. — Хорошо, — Чан кивает очень легко, — принято. Но если вдруг захочешь — я готов выслушать в любое время. — Спасибо. — Пошли домой? Тебе надо отдохнуть как следует, ты сегодня недельную норму выполнил. — Зато, — тихо говорит Хёнджин, — никого не убил. После сорока минут под прохладным душем становится немного легче, раздражение сменяется сонной усталостью, вытесняющей из сознания все эмоции, и Хёнджин просто падает поверх одеяла лицом вниз, впитывая в себя тишину. И, может дело в отсутствии сил, а может, в том, что он не такой уж мастер сопротивляться, но когда дверь в его комнату опять открывается, он не особо удивляется. Настолько не удивляется, что даже не старается прикрыться, накинув край одеяла хотя бы на бёдра. — Что тебе нужно? Чонин молчит, подходит осторожно, очень медленно, и дышит так, словно напряжён. — Хочу тебе что-то сказать, Джинни. — Не помню, чтобы наши отношения стали настолько близки, чтобы ты мог ко мне так обращаться. Чонин на это, кажется, улыбается, но послушно поправляется: — Хочу что-то тебе сказать, Хёнджини-хён. Хёнджин в ответ только устало мычит, поворачивая голову на бок, чтобы видеть невнятный силуэт своего гостя. — Ты, — осторожно начинает Чонин и опять садится на самый край чужой кровати, только руки не распускает, как вчера. - Ты мне очень нравишься. Новости, на вкус Хёнджина, так себе. Чушь какая-то, и неужели малой действительно верит в то, что Хёнджин настолько клинический, чтобы повестись на подобное? — Ха-ха. Очень смешно, просто обхохочешься. Прости, я слишком устал, но внутренне я смеюсь, правда. — Ты мне очень нравишься, — упрямо повторяет Чонин, и что-то в его голосе неуловимо меняется. Появляется та самая нотка, едва различимая, которая всегда лишала Хёнджина и без того слабого умения говорить «нет» и спорить с мужчинами. — Мне жаль, — выдыхает Хёнджин, кожей ощущая скользящий по спине, бедрам и ногам взгляд. — Но я не такой дурак. И я тебе уже говорил — я с тобой спать не буду. — Я об этом и не прошу. Пока не прошу. Хёнджин фыркает. Было бы чуть больше сил, он бы в драку полез, прямо сейчас пошёл бы жаловаться всем соседям, хотя бы говорил строже. Но сил нет, как и желания спорить и вообще — участвовать в этом фарсе. — Ты мне даже шанса не даёшь, — грустно говорит Чонин и, кажется, тянет руку, чтобы прикоснуться, но вовремя останавливается. — Боже, ты такой красивый. Вместо злости в груди поднимается обида — острая и сильная, как в детстве, живая яркая обида. Потому что к шуточкам Хёнджин относится совершенно нормально, но не на эту же тему! Зачем, ну вот зачем ездить прямо по самому больному? — Мне неприятно, что ты это говоришь. — Правда? Но почему? Ты радуешься, когда другие говорят о твоей красоте. — Когда они не издеваются — чего бы не порадоваться? Вместо того, чтобы спорить, Чонин встаёт, подходит к изголовью кровати, наклоняется и очень-очень мягко, нежно целует в щёку. — Уходи. Хватит, Чонин, действительно уже достаточно. Уходи, хорошо? Я не хочу так. Мне не нравится всё это. Хотя Хёнджин с тоской себе признаётся, что поцелуй был по-настоящему классным. Чонин приходит и на следующую ночь, и в ночь после, и после неё — тоже. В какой-то момент Хёнджин ловит себя на том, что подспудно ждёт, когда тихо откроется дверь, и малой снова заведёт свою шарманку про «ты мне нравишься». — Знаешь, — тихо, но как-то удивительно уверенно, словно с чувством собственного достоинства, говорит Чонин в одну из ночей, сидя рядом с обнажённым Хёнджином, но не предпринимая попыток прикоснуться, — что меня всегда удивляло? — М? — Что все так сходят с ума по Феликсу. В смысле, я признаю, что он очень красивый, и милый, и всё такое прочее, но… Ты же в тысячу раз красивее. В тысячу раз сексуальнее, горячее, трогательней. Я просто не понимаю, как можно вас сравнивать, а тем более ставить его на первое место. Он же просто кукляшка, а ты… ты удивительный. — Не смей говорить со мной про него, — устало просит Хёнджин и отворачивается. — Никогда. — Прости. На следующую ночь Чонин звучит не как обычно. Он сдержан, напряжён и словно бы напружинен. Хёнджину в целом плевать, но привычная отрешённость улетучивается, и, впервые за много дней, он укрывается одеялом, чтобы не сиять наготой. — Я хочу что-то тебе сказать, Хёнджини. — Хён. Ты должен говорить мне «хён». — Нет, — спорит Чонин той самой интонацией, и Хёнджин сдаётся, мысленно проклиная свою слабость. — Нет, Джинни, хватит. Сейчас не день, и мы не на людях, чтобы продолжать играть все эти роли. — Как же ты меня бесишь, ты бы знал. — Но ты уже давно меня не прогоняешь. Это правда, и Хёнджин каждый раз себя ругает, и каждый вечер обещает себе, что сегодня обязательно прогонит и поставит окончательную точку в этом затянувшемся бредовом спектакле. — Знаешь, — продолжает Чонин, но почему-то встаёт и отворачивается к окну, сцепляет руки в замок. — Мне было шестнадцать, когда мы познакомились. Мы оба были никем, окрылёнными мечтами детьми, но я всё же был куда более наивным и маленьким. Мне было шестнадцать, Джинни, когда я в тебя намертво влюбился. И я пообещал себе, что сделаю всё, что в моих силах и даже больше, хоть мехом вовнутрь вывернусь, но стану тем, кто будет тебя достоин. И ещё, что ни за что не признаюсь раньше времени. Я был терпелив, я очень старался стать таким человеком. Не просто талантливым в музыке, не просто смелым и взрослым, но ещё сильным и имеющим все ресурсы, чтобы заботиться о тебе и оберегать от всего, что может причинить тебе боль. Хёнджин это слушает, прикрыв глаза, и совершенно не знает, как реагировать. Чушь какая-то, всё это звучит максимально неправдоподобно, если честно. Но как-то слишком сложно для того, чтобы всего лишь переспать. — И вот, — говорит Чонин этим своим невероятно взрослым, уверенным голосом: — я стал. По крайней мере, теперь я намного ближе к этому, и я действительно могу о тебе позаботиться. И, смею надеяться, сделать тебя счастливым. Поэтому… — Я тебе не верю, — выговаривает Хёнджин, прижимая руку к груди, где под рёбрами остро и тошнотворно колотится сердце. — Учти, я тебе не верю, малой. Но, на тот невозможный случай, если ты говоришь правду, я должен тебе сказать: к сожалению, есть кое-кто, кто значит для меня очень много. Чонин чуть сутулится и, наверное, ему больно это слышать, если, конечно, все его слова правда. Он глубоко дышит, а потом поворачивается и смотрит так пронзительно и остро, что Хёнджин ёжится. В свете крохотных лампочек рождественской гирлянды его детское лицо кажется почерневшим и стариковским. — Я знаю, — говорит он, и голос его холоден, как лёд. — Я знаю, Джинни. Да только дело в том, что ты твоему Феликсу вообще не нужен. Он дружит с тобой, как с прочими. Неужели ты питаешь какие-то надежды, видя, как он счастлив с Чаном? Неужели ты допускаешь мысль, что у них всё не серьёзно? О, это действительно больно. Слышать всё это не внутри собственной головы, а от постороннего человека — как пощёчина, хлёсткая и злая. Хёнджин жмурится до звона в ушах и кусает губу со всей силы, чтобы подступившие слёзы остались внутри. Ян Чонин — не тот, кто имеет право увидеть его плачущим, о нет. — Тебя это не касается. — Касается. Хёнджин кое-как переводит дух, кутаясь в одеяло, с трудом сглатывает. — Говорить такое — не самая лучшая стратегия, чтобы завоевать доверие, тебе не кажется? — Но эта правда, Джинни. — А не пойти ли тебе ко всем чертям с этой правдой? Чонин уходит не сразу, стоит так несколько минут и на прощание говорит уверенное «я так просто не отступлюсь». На следующий день Хёнджин сказывается больным и просит отгул от всех дел, хотя бы на денёк, чтобы отлежаться и привести развороченное сердце в относительный порядок. Как на зло, дурашка Феликс выказывает максимальное беспокойство, отлипает от своего возлюбленного Чана и вызывается посидеть у постели больного. Хёнджин чуть с ума не сходит и максимально теряется, когда, впервые при свете дня, видит острый, цепкий, но полный неподдельной грусти взгляд Чонина. — Думаю, — говорит он привычным для всех дурашливым голосом, никак не вяжущимся с выражением лица, — хёну просто нужно поспать, Ликси-хён. Давай оставим его в покое? Ты же знаешь, как он много трудится — наверное, просто устал. И Хёнджин впервые испытывает к Чонину благодарность. Этот серьёзный, печальный, непередаваемо понимающий взгляд никак не идёт из головы, когда Хёнджин лежит в своей постели и просто хочет умереть. Как-то всё это неправильно и слишком нереально. Поверить в любовь длиной в шесть лет не получается, хотя он, кажется, старается. По крайней мере, пробует. То, что его глупая и неуместная влюблённость катастрофически безнадёжна, он понимал сразу. Но, видимо, не до конца, раз теперь, после жестоких и слишком честных слов малого, стало так отвратительно больно. Знал бы обо всём этом Бан Чан, то посоветовал бы заставить себя перешагнуть это чувство и идти дальше. Если бы только это было так просто, господи. День, проведённый в одиночестве и тишине, не приносит никакого ощутимого облегчения, и в следующую за ним ночь Ян Чонин не приходит в его комнату. И на другую ночь тоже. Хёнджин, конечно, драма-лама и нежное существо не самого богатого ума, но впахивать и делать то, что должен, умеет очень хорошо. Поэтому днём он никак не подаёт вида, что внутри Хиросима и Нагасаки: балуется с Феликсом, заигрывает с Минхо, чтобы немного позлить слишком счастливого Джисона, дразнит Чанбина и даже пару раз тискает малого, как делал это раньше. Актёрочка на сто баллов, не подкопаешься. На самом деле, Хёнджин очень себя хвалит. За то, что даже чуточку, на единую секунду не поверил малому, который, кажется, понял, что пранк не удался и сдался. Это обидно, но ровно настолько, чтобы стать чуть язвительней по отношению к незадачливому шутнику. На самом деле, Хёнджин очень собой доволен, потому что Феликс, со всеми его ужимками, шуточками и замашками котёночка вдруг начинает раздражать. Большое светлое чувство терять грустно, но без этого удушающе тяжёлого камня на груди становится легче дышать. Начинает становиться, потихонечку. В один из вечеров Хёнджин заходит к себе в комнату, чтобы переодеться после тренировки, и обнаруживает на подушке своей кровати шикарный букет нежно-розовых пионов. Он удивлённо подходит и внимательно рассматривает цветы, а потом замечает записку. Аккуратным, всё ещё школьным почерком Ян Чонина на небольшом картонном прямоугольнике выведено «не думай, что я отступлюсь, котик». Хёнджин фыркает очень устало. Значит, шутка ещё не закончилась. Но цветы, почему-то, не выбрасывает, а ставит в воду и оставляет у кровати. Это всё так похоже на то, о чём он всегда мечтал, что хочется плакать. Или вовсе поверить и оказаться настолько удачливым, чтобы всё это оказалось правдой. Чонин приходит через три ночи перерыва, когда пионы ещё свежи и пахнут сладко-сладко. Не садится рядом, не лижет взглядом, просто встаёт у тусклого окна и говорит тоже тускло: — Почему ты так упорно не хочешь дать мне шанс? Всё дело в том, что я тебя младше? Но какая разница, Джинни, если я буду сильным и внимательным к тебе? — Да плевать мне на возраст. Я думал, ты не придёшь больше. — Я тоже так думал, — признаётся Чонин, оборачивается и улыбается просительно. — Но не смог, видишь. Ты мне слишком нужен. Хёнджин, если честно, до того устал уже бороться. Слишком устал. Поэтому он встаёт, не смущаясь отсутствия одежды, останавливается в паре метров от Чонина, и долго молчит. — Говоришь, я красивый? — Самый красивый во вселенной. — Тогда почему ты меня не рассматриваешь сейчас? — Потому что ты не разрешал. — Смотри, мне не жалко. И Чонин смотрит. Так смотрит, что у Хёнджина мурашки по всему телу. Очень внимательно, восхищённо, но без капли наивности. Как-то взросло и смело смотрит, неторопливо открывая для себя обнажённое тело сантиметр за сантиметром. Если честно, этот взгляд очень приятен, но Хёнджин предпринимает последнюю попытку свести всё к нулю: — Если мы сегодня переспим, ты успокоишься? Чонин действительно стал очень взрослым и неуловимо мужественным, но он всё равно ещё подросток, явно без особо богатого опыта, поэтому он коротко вздрагивает на этих словах и смотрит взволнованно. — Нет, — говорит он хрипло, — нет, Джинни. Потому что сегодня мы не переспим. — Откажешь мне? — Откажу. Потому что ты не хочешь. А я не собираюсь быть одним из тех, кто видит в тебе только сексуальное тело, которым можно воспользоваться. — О, вот как, — Хёнджин вскидывает бровь и не спрашивает, откуда малому известны такие подробности. Ну его к чёрту, с его проницательностью. — Что ж, это очень мило. Он поворачивается к Чонину спиной, давая рассмотреть себя со всех сторон, просто наслаждаясь его взглядом. — А ты очень жестокий, — Чонин звучит немного задушено. — Кажется, я не сделал тебе ровным счётом ничего плохого, чтобы ты так надо мной издевался. Что думаешь, я святой? Я не святой, и я хочу тебя так, что пальцы дрожат. А ты так дразнишься. Зачем? Проверяешь? Наверное, проверяет. Прежде ни один любовник не мог от него отказаться, но ни один не пожелал остаться рядом вне постели. — Отыгрываешься на мне за то, что с тобой сделали другие, да? — Да, — тише тихого признаётся Хёнджин и весь сникает. Тянет с кровати покрывало, неловко укрывается им и тихо охает. Потому что Чонин, словно осмелев вдруг окончательно, удивительно хорошо и ладно обнимает его со спины, крепко-крепко, словно на самом деле взрослый. И держит так долго-долго, оставляя россыпь невинных, аккуратных поцелуев на длинной шее. — Доверься мне, пожалуйста. Рискни, котик, пожалуйста, рискни. Я же действительно всё-всё сделаю, чтобы тебе было хорошо. Ты мне очень нужен, Хёнджини, я без тебя с ума схожу. И чёрт с ней, с любовью — просто позволь мне тебя любить. Всё это звучит, как реплики из кинофильма, не внушающего доверия, но Хёнджин действительно устал. Устал надеяться и разочаровываться, ненужно и глупо влюбляться и получать отказы. Он действительно так сильно устал бороться и не верить всему, что Чонин ему говорит с дьявольским упрямством, не сдаваясь. — Я… Я не знаю, Чонин. Я не знаю, как мне поступить. — Можно я сегодня с тобой лягу? Обещаю, что не буду распускать руки, просто обниму. И буду просто обнимать, пока ты не захочешь большего. Знал бы обо всём этом Чан, он бы обязательно Чонина похвалил и обстоятельно объяснил Хёнджину, что так и работает настоящая любовь. Что это нормально — добиваться, уважать мнение и желания любимого человека, прощать ему колкости и недоверие и просто оставаться рядом, несмотря ни на что. И упорно, не отрекаясь, ждать, сколько понадобится. — Можно. Хёнджин рискует, хотя заранее готовится к тому, что будет нестерпимо больно. К тому, что на неугомонном мелком, абсолютно точно, закончится его и без того хрупкая вера в людей. — Хёнджини-хён! — громко, словно собираясь сделать важное заявление, выговаривает Ян Чонин на следующее утро, когда все собираются за воскресным, а значит неторопливым, завтраком. — Хёнджини! — М? Хёнджин поднимает сонный взгляд от миски с хлопьями и вдруг удушливо краснеет под пламенеющим взглядом младшего. И все ещё, почему-то, притихают и смотрят, и от этого Хёнджину хочется убежать на край света или хотя бы, к себе в комнату. — Я тебя люблю, — выговаривает черноглазое бесовское отродье, явно не знающее, что такое тормоза, и смотрит гордо и храбро. — Я очень сильно тебя люблю, с первого взгляда, поэтому, ты будешь со мной встречаться? Хёнджин закрывает лицо руками и чуть не стонет, потому что Феликс умилённо мурчит, Чанбин в своей коронной манере няшки-переростка говорит «ах, как романтично!», а Джисон зачем-то вопрошает, когда это его сынок успел так вырасти. И всё это тоже так похоже на глупую дораму для девочек, а вовсе не на реальную жизнь, что Хёнджин чуть не плачет. — Хей, так что ты скажешь, Джинни? — Что удавлю тебя, малой. Просто удавлю своими руками. И никто меня не осудит. Что ты вытворяешь?! — Делаю тебе предложение. При свидетелях, чтобы у тебя не было повода во мне сомневаться. Всё это опять как-то слишком, Хёнджину кажется, что он на грани. То ли обморока, то ли истерики. — Дурак, — выговаривает он, встаёт и, ухватив Чонина за руку, утаскивает к себе в комнату, с посторонних глаз долой. — Ты такой дурак, Ян Чонин! — Тебе так идут покрасневшие щёки. — Заткнись, а. — Ты ужасно красивый сейчас, я, кажется, могу умереть от твоей красоты. — Придурочный! — Я очень тебя люблю, — говорит Чонин, глупо улыбаясь, а потом тянет к себе и, наконец, целует самые соблазнительные, самые красивые губы во вселенной. Между прочим, впервые в жизни целует. OWARI