Чеглок

      Поздний, вечерний снегопад прекратился пару часов назад — присыпал, смешал две человеческие фигуры с многоликими силуэтами леса.       — Нельзя так с детьми, — тихо заметил Тихонов; он прятался под низкими лапами тёмной ели.       — Я, — сержант дрогнул, но позы не поменял — прирос давно затёкшим плечом к кривому стволу дерева, — Я не хотел пугать их, честно-честно.       — Придётся, — выдох сорвался с губ лейтенанта мелким облаком.       — Написать рапорт, — подхватил Ласточкин.       — Извиниться перед ними, — поправил Тихонов.       — И шапку вернуть, — сержант зевнул, широко и далеко выставив язык.       — Не спи, — позвал Тихонов, — Не спи — замёрзнешь.       — Не сплю, — Ласточкин демонстративно резво отряхнулся и тут же заработал охапку снега за великоватый для него воротник, — Теперь точно не сплю, — пришлось сцепить зубы, чтобы не выругаться, а булькающе прошипеть.       — Тише, — предупредил лейтенант.       — Холодно, — осунувшись смутился сержант.       Скрипнул сугробом, задел ветку повыше.       — Тише, — повторил Тихонов.       Где-то высоко-высоко над ними треснула ветка — глухо хлопнули крылья.       — Птица, — Ласточкин задрал голову, но увидел лишь проблеск живого движения, мелькнувшего на полотне из верхушек и чернил неба, — Большая птица.       — Там, — коротко указал лейтенант.       Тихонов различил человеческий шаг по снегу, а сержант разглядел крошечный огонёк.       Вспышку лица — знакомого лица, прямиком с листовки.       — Наш, — «маньяк» застряло в горле сержанта, — Наш?       — Тихо, — рявкнул лейтенант.       — Простите, — Ласточкин вжался в снег, — Прости.       — За ним, — Тихонов поднялся, — Обходи.       — Ну, — промычал сержант.       — Живо, — как собаке.       — Ну, — сердце Ласточкина стиснул железная рука гордости, его — сам старший товарищ! — принял, как равного; как настоящего милицейского пса.       Спустил на негодяя.       — Не стой, — последний упрёк.       — Ну, — виновато втянув голову в плечи сержант сорвался с места — вместе с белым всплеском.       Следующее, приставучее к языку «ну» он выплюнул совсем скоро, когда уже кулак из плоти сдавил его горло.       — Ну, — Ласточкин нащупал мысками землю.       Ещё бы несколько сантиметров и хватку можно было бы назвать петлёй — петлёй для отлова.       — Кто ты? — Заячья губа тряхнул сержанта.       — Младший сержант Ласточкин, — представляться сложно, больно, — Вы, — слова упёрлись в нёбо, — Вы арестованы, — забулькали слюной на губах.       — Кто ты такой? — рявкнул Заячья губа, — Почему ты водишься с ними?       — Помогите, — Ласточкин задрал голову, беспомощно влажно втянул носом воздух.       Слёзы вязко покатились по его покрасневшим щекам.       — Мальчишка, — прибавилась ещё одна рука, большие пальцы надавили на кадык.       — Ста-а-а-а, — заблеял сержант.       — Я, — жалко хрипящего Ласточкина и подступающую к уголкам глаз тьму разделили секунды размышлений, — Я не могу, совсем мальчишка, — Заячья губа отпустил.       Толкнул сержанта в грудь.       — Ст-а-а, — из легких Ласточкина хлопком вырвался зов, липко разлетелся каплями по снегу, — Ста-а-а-а, — сержант спиной упал на сугроб, выбил из своих лёгких хриплый стон.       Что-то больно отозвалось в затылке.       Потом зазвенело, когда Ласточкин слепо, голодным клещом вцепился Заячьей Губе под колено, его лягнули.       — Он сказал, — слишком чётко, — Он сказал — поймать, — слишком сильно сомкнулся капкан рук, — Наш — не уйдёшь, — последняя, мысль сержанта.       Тепло крови под носом.       Дальше тьма.       Треск удаляющегося шага, спешного — треск приближающегося шага, тяжёлого.       — Вова, — Тихонов наткнулся на новый куст, заросли не кончались — путались под ногами, дотягивались до громоздкой формы; а ветки метили в лицо.       И как городской здесь проскочил?       Не видно его — не слышно больше, дважды надрывно крикнул и затих.       Плохо.       Доигрался.       — Вова! — пожевав, но так и не проглотив лес сплюнул лейтенанта на просвет.       Ласточкин — подбитой птицей — лежит лицом вниз, руки вытянул, но загрёб лишь снег.       — Вова! — заснеженная земля подтолкнула Тихонова, а вторая посадила на колено.       Пульс под пальцами.       Живой, вторит чужому.       — Куда же ты, городской, полез? — лейтенант осторожно приподнял сержанта, смахнув чёрные пряди со лба, заглянул ему в лицо.       Сместившаяся тень дерева, скрыла пустой взгляд Ласточкина — раскинула свои ветви-рога и качнулась.