hides away, like a ghost

Are you dead?

Sometimes I think I'm dead

***

Этот день был совершенно таким же, как и все предыдущие. Обычным, невзрачным, привычным. Без сюрпризов и неожиданностей. Не сказать, что плохо, но как-то скучно, не хватает яркости. Для Джисона мир вокруг никогда не был серым, но, признаться, в такие моменты он терял свои краски, становясь менее насыщенным и более грязным. Не сказать, что время сейчас было каким-то особенно тяжёлым, просто всё ощущалось особенно уныло. Он проводил в одиночестве больше времени, чем раньше, - его лучший друг, Феликс, последнее время проводил со своим парнем. Вдохновение ускользало от него, подобно дождевым каплям на стекле - только коснись, а будто и не было никогда. Последние отношения, закончившиеся пару-тройку месяцев назад, выжали из него все соки и даже не потому, что они были слишком тяжёлыми, а потому что сам парень не чувствовал себя комфортно в них, но человека обижать не хотелось, поэтому он терпел и копил в себе всё: переживания, тревоги и страхи, злость и усталость, свою слабость. Расстались они в итоге по-глупому, - возлюбленный попросил парня написать песню в его честь, посвятить её их любви, а Хан как бы не пытался, ничего не выходило, лишь отдельные приторно клишированные строки. Тогда-то тот понял, что их любовь угасла, и, после попытки возродить её проведённой вместе ночью, - Джисон не дался, оттолкнул, о чём сразу же пожалел, потому что обидел, - сразу ушёл. Позже написал ему с просьбой расстаться потому что эти отношения тяготят обоих: у него уже новый молодой человек, а у Хана нет к нему интереса и он скучный, так что вместе они бы снова не сошлись. И Джисон отпускает. Сразу. Без колебаний и сомнений, словно пепел по ветру. А вместе с ним и всё то, что накопилось в его груди. Так появилась пустота. Которую быстро, хоть и не полностью, заполнили друзья. Но чего-то всё равно не хватало и это не давало ему ни покоя, ни продвижения. Он застрял на мертвой точке и не может сдвинуться с неё так, словно его приковали цепями. Дыра в груди никогда не разрасталась, но отчего-то, чем дольше она существовала, тем больше тяготила собой парня. Он старался не заострять на этом внимания, но всё из раза в раз возвращалось к этому же. И даже не смотря на это, Хан пытался избавить себя от самобичевания, не целиком, но ограничить себя. Старался больше времени проводить в компании друзей и знакомых, общаться. Всё, лишь бы не оставаться наедине с самим собой. Хотя для этого, конечно, мало было просто выйти в люди. Но он был только рад стараться, тратить больше сил на это, чтобы больше спать и меньше думать обо всём. И, наверное, именно поэтому он сейчас сидел в собственной квартире, непривычно более чистой, нежели обычно, и ждал Феликса с Хёнджином. Вообще на чай, но к нему ничего не было, так что парочка любезно предложила купить что-нибудь вкусное по дороге. Хан, конечно, согласился. Они с Феликсом не виделись уже больше недели и это на самом деле его тяготило. Потому что мир без общества солнечного друга тускнел. В нем скука и апатия вытесняла все яркость, живость и интерес. А у Джисона и так с этим не было проблем: леность и летаргия и так засели в его мозгу последние пару месяцев. Звонок в дверь оглушительной волной донёсся до его ушей, выбивая сонливость и потерянность из его груди, заставляя крупно вздрогнуть, подскочив на стуле. Но он тут же взял себя в руки и пулей метнулся к двери, открывая своим гостям. – Привет, Ликси, Хён, - оживлённо улыбнулся он, чувствуя, как тревога постепенно уходит, а в душе разливается оазисом чувство облегчения. Те взмахнули руками и кивнули, так же приветливо и натянуто улыбаясь и прикрывая за собой дверь. На секунду Хану показалось, что за Хваном кто-то стоит. Чья-то макушка выглядывала из-за его плеча. Темная тень промелькнула перед глазами, обретая человеческие формы. Правда, рассмотреть что-либо он не успел, так как силуэт через мгновение растворился в воздухе. И это, признаться, сначала неплохо напугало парня. Видение было похоже на его сонный паралич, хотя и раз в сто менее страшным, но это в любом случае определённо был не он. Но времени на раздумья и выяснение причин попросту не было, по этому Джисон мысленно махнул на это рукой, списывая всё на общую эмоциональную усталость и галлюцинации от регулярного поглащения колоссально большого количества кофе. Его парень не очень любил, а из-за того, что последнее время пил только его, и вовсе уже начинал подумывать о том, что серьезно ненавидит этот напиток. Но отказаться от него он всё равно не мог, потому что работать всё равно нужно было. Хотя бы пытаться. Потому что с момента неудавшейся песни о любви он больше не написал ничего. Какие-то отдельные куски, слова, строки, вырванные из контекста и не имеющие без него ни малейшего смысла. Это не музыка, но по-другому пока не выходило. Хорошо, что Чан и Бин не ругались с ним из-за этого, наоборот, понимали и поддерживали, хотя Хан и не понимал их терпения. Он бы уже давно сорвался, поссорился с кем-то, будь у него такое же поведение. – Привет, - кивнул Хёнджин, стаскивая обувь. Феликс был весьма напряжённым, может даже расстроенным, что не ускользнуло от Хана, но говорить об этом он не стал. Как и спрашивать причину. Возможно немного эгоистично с его стороны, но всё же. Хван, к слову, тоже радостью не отличался, был не менее хмурым, хотя такой его вид не слишком выделялся, как задумчивость обычно жизнерадостного Ликса. Да и переносил всё старший как-то легче, внешне по крайней мере. – Проходите, - кинул Джисон, отправляясь на кухню, где уже закипал чайник. - Что нового? - спросил он для приличия, разливая кипяток по кружкам, пока друзья толпились в небольшой ванной и мыли руки. Не то чтобы ему не было интересно, просто скорее всего он в скором времени забудет об этом, когда снова останется один на один со своей апатией. Но послушать друзей и правда хотелось. Разговоры всегда составляли основу для их общего времяпровождения, потому что если бы не они, Джисону бы понадобилось новое занятие, чтобы не загнать себя в угол своими же мыслями прямо в присутствии друзей. А найти такое занятие ой как непросто. Потому что даже совместный просмотр фильма не спасал его и как только дружеские беседы затихали он снова погружался в беспрепятственное беспричинное самобичевание. Оно настигает его везде, если только он не загоняет себя какой-то работой или не разговаривает с кем-нибудь, что удаётся делать только с друзьями, потому что социофобия Хана, приследовавшая его ещё со времён средней школы, никуда не делась. Он старается не отчаиваться, не подводить и не разочаровывать окружающих, хотя последний пункт, по его мнению, он проваливал абсолютно всегда. Но, дабы не скатиться в чужих глазах окончательно, всё равно раз за разом старался. – Ничего, - пожал плечами Ли, появившийся в дверном проёме с полотенцем в руках. Он был не в самом весёлом настроении, смотря на мир полупрозрачными глазами. Он протянул полотенце идущему следом Хвану и тот вновь скрылся в темноте коридора, уходя возвращать вещь на её законное место, на крючок в ванной. - Всё также. - в этот момент он вздохнул как-то по особенному грустно, вскинув голову вверх, словно бы сдерживая в себе первые слёзы. Казалось, это волновало его даже слишком сильно для простого "ничего". Расспрашивать Джисон не стал, тем более, что Ёнбок вновь начал говорить, цепляя пальцами собственный вязаный свитер. Даже он сегодня выглядел неважно, был нейтрально серым, добавляя летаргии в и без того унылое состояние. В таком, как Хану казалось, можно было бы спокойно идти прыгать с крыши, чего другу он, конечно, не желал, а больше делал пометку для себя. Он бы пошёл именно в таком. В голове тут же всплыла размытая картинка: его окровавленное, размазанное по асфальту, бездыханное тело в широкой-широкой серой толстовке, такой невзрачной и квелой, что хотелось выть, расплывается красное кровянистое пятно, окращивая панохидную серость в вырвиглазную яркую картинку. Так оригинально добавить искры в собственную жизнь не каждый бы додумался. Вот и Джисон, поморщившись от этой прекрасной идеи, тут же погнал её прочь из головы. Что, что, а уж этого он себе позволить не может. Иначе грозится стать самым большим разочарованием для друзей и мамы, которой и так перепало страданий из-за того, что сын иногда пропадает со всех радаров. За что же ей такое мучение? Она уж точно не заслужила. Кто угодно, только не она – думает Хан и из мыслей его вырывает снова отдающийся эхом в ушах голос Ли, который, кажется, собрался с мыслями. - Вообще никаких изменений, а ведь прошло уже почти полгода... - так отчаянно, так тяжело голос Феликса не звучал ещё никогда. Он надломился где-то в конце и сердце блондина, как казалось, тоже. Ещё чуть-чуть и слёзы окрасили бы веснушчатое лицо, но Хван вовремя оказался рядом, обнимая парня за плечи и прижимая к себе, оставляя поцелуи на чужой макушке. - Почему так? - голос друга дрожал и Хан не решался спросить ничего. Он не знал, о чём говорил Ли, но на душе почему-то от этого только тяжелее. Хёнджин тоже напрягся, рвано вздохнув и утыкаясь носом глубже в чужие волосы. Ему тоже было нелегко, его тоже травмировало это, тоже причиняло боль. Но он понимал, что если не сдержит себя, то его парень буквально потеряется в слезах. Именно его стойкость заставляла и Феликса верить в то, что когда-нибудь будет хорошо. Когда-нибудь всё наладится. Обязательно. Это лишь вопрос времени. Джисон ощущал себя лишним в этой компании. В этой комнате. В собственной квартире. Потому что не понимал о чем речь. Не знал. И не пытался узнать. Потому не хотел. Не хотел знать. Не хотел понимать. Солнечного Ликса мало какие проблемы доводили до такого состояния, так что Хана, потонувшего в горечи и разочаровании в себе, это сломало бы окончательно. Как отец три года назад, когда выгнал из дома родного сына за несчастную любовь к парням. Ужасно, но факт. Мама, за что парень ей по гроб благодарен, приняла его и, вложив почти все свои деньги, помогла ему приобрести квартиру в соседнем городе, куда он поехал учиться, и обжиться в ней. Мама всегда поддерживала его. Стала первой опорой, можно сказать возложила всю себя первой ступенью в лестнице к счастью собственного сына. Правда не учла, что как бы не направляй бурный поток в нужное русло, он рано или поздно всё равно где-нибудь свернёт. Вот и Хан свернул, если можно так сказать. В какой-то момент он сбился, потерялся и потерял себя. И сколько бы его теперь не направляй, а сделанного не исправить, дыру в сердце не залатать, пустоту в душе не заполнить, а засохший бутон не заставить вновь цвести. Так и остаётся довольствоваться тем, что уцелело. Феликс приходит в себя довольно быстро, просит друга не зацикливаться на сказанном и говорит, что всё обязательно наладится, год – не слишком долго и нужно лишь ждать. Говорит, что обязательно дождётся и сможет наверстать всё за это время упущенное, что сохранит всё таким, каким было в начале и всё станет как прежде, что снова будет хорошо. А Джисон слушает и кивает, хоть и не верит. Не будет как прежде. Никогда. Как не пытайся всё воссоздать, а всё произошедшее оставляет неизгладимый след, не позволяющий о нем забыть, закрыть на него глаза, упустить и, что самое главное, отпустить. Но другу Хан всё равно ничего не говорит, знает, что только расстроит. Да и Ли не из тех, кто смирится и поверит. Он поспорит. Он докажет. Джисон знает, что бы он сказал. Что даже если прошлое не вернуть, то те чувства – всё ещё можно. Что даже если случившееся не забыть, то наполнить жизнь яркими воспоминаниями – всё ещё можно. И что даже если травма заседает глубоко внутри, разрушает всё, ломает, то построить новую жизнь, новый дом, нового себя из старых осколков – всё ещё можно. Всё ещё можно. Вот, во что Хану действительно стоило бы верить. Но он не верит. Потому что не может. Потому что не видит больше к этому путей. Потому что даже если из осколков и можно воссоздать себя, то у него уже точно не получится: даже осколки он уже растерял. Остался лишь маленький, с обрубленными краями кусок, который парень так отчаянно старается сохранить. А кусок отчаянно пытается сохранить хозяина. И больше ничего. Хотя ничего в общем-то и не надо. Потому что не хочется. Он уже не знает, чего хочется. Друзья сидят ещё около часа, после чего пара покидает обитель живого уныния и Хан вновь остаётся один. Он неспеша моет кружки, стараясь не теряться в мыслях, что роем ос окружили его, втыкаясь противными, до больного острыми, жалами, напевает что-то незамысловатое, что слышал как-то в кафе на подработке, себе под нос. Уходит в комнату, наконец, находя в себе силы собрать все те кружки из-под кофе, что стоят там, на столе рядом с ноутбуком, с самых разных времён. Моет и их тоже, чтобы занять себя хоть чем-то. И специально тянет. Ходит туда-сюда с двумя кружками, оправдываясь перед самим собой, что больше в руки не вмещается, чтобы снова и снова возвращаться за ними в комнату, продолжая нахаживать круги по небольшой квартире. Всё ради того, чтобы меньше думать, больше делать. И никак иначе, потому что мысли убивают его куда больше, чем рабская загруженность. В очередной раз, последний, идёт на кухню, удерживая в руках гранёный прозрачный стакан, – когда кружки закончились, в ход пошёл стакан, – и непроизвольно бросает взгляд на входную дверь. И обмирает. Крупно вздрагивает, роняя стеклянный сосуд на пол. Тот ударяется о поверхность линолеума и разбивается на мелкие осколки, разлетаясь острыми кусками в разные стороны, задевая оголённые чужие икры и полосуя их несколькими яркими полосками. Он вскрикивает, не то от страха и шока, не то от боли. Косится на вход ошарашенными глазами и, не замечая под босыми ногами стекляшек, пятится назад. В дверном проёме стоит человек и смотрит на него темными, как угольки в костре, будто горящими глазами. Хана бросает в дрожь. Откуда тут взяться человеку? Дверь закрыта, она точно закрыта, парень несколько раз проверял. Этот человек Джисону совершенно не знаком, это пугает. Почему он здесь? Что он собирается сделать? Мысль о смерти почему-то отзывается внутри животным страхом, что странно, ведь мысли о суициде посещали его не те, что редко, и он даже соглашался с ними иногда, но всегда отнекивался нежеланием стать ещё большим разочарованием. Он блефовал? Всё это время он боялся смерти и просто строил из себя не пойми кого? Эта мысль ранит посильнее стекла под стопами. Но физически это всё же ощутимо, потому что вскоре ноги его боли не выдерживают и он валится на пол, приземляясь на спину и всё ещё стараясь откатиться подальше от незнакомца. Тот стоит неподвижно, кажется, даже не дышит, лишь смотрит на него, как на ошпаренного и молчит. И это пугает парня ещё больше. Он чувствует, как слёзы скапливаются в глазах, то ли от неощутимой, но явно существенной, боли, то ли от предчувствия скорой смерти. – Хей, - окликает его чужак и Хан ёжится, внутри него всё замирает и, кажется, опадает на самое дно, отказывая парню в какой-либо помощи. Голос его звучит хрипло, словно он не разговаривал не с кем минимум пару лет, хотя сомнительно, что за это время человек и вовсе не забудет людскую речь. Он делает шаг ближе, а Джисон непроизвольно зажмуривает глаза, сжимаясь всем телом. Смерти ждёт. Но у неё сегодня, кажется, выходной, потому что незнакомец просто продолжает разговор, усаживаясь рядом с парнем на корточки. - Аккуратнее надо быть, - голос его звучит так мягко, что Хан непроизвольно задумывается, что этот человек должно быть садист, любящий издеваться над страдающими и задыхающимися от страха жертвами. Но ничего не чувствует. Никакого касания, удара, выстрела, ранения – ничего. И открывает глаза, отшатываясь на руках чуть назад, находя чужака совсем близко к себе. Тут же хватается руками за рот, сдерживая себя от крика, пока по щекам хлещут слёзы. Слёзы страха и сожаления. А незнакомец просто сидит и хмурится, смотря на него. Совсем скоро отворачивается, устремляя взгляд в пол и стараясь подцепить кусок стекла пальцами. А Джисону становится натурально дурно, когда он замечает, как осколок просто просачивается сквозь чужие пальцы, так и не оторвавшись от земли не на миллиметр. Его пальцы буквально проходят сквозь обломок чертового стекла! И попытки на этом не кончаются. Чужак пытается ещё несколько раз, и спустя, может, попыток семь наконец поднимает чёртов стеклянный откол, укладывая его на своей ладони. А за ним ещё один и ещё. А Хан замечает, что на бледной коже не остаётся никаких следов, как бы он не брал несчастную остроконечную стекляшку. От шока он чуть не вскрикивает, пищит в сжатые ладони, после чего слышит грохот стекла и тихо ругательство. Собранные осколки просачиваются сквозь чужую руку и падают на пол. Незнакомец тяжёло вздыхает и, прикрывая глаза, поворачивается с парню, пока тот ожидает самого худшего. Но ничего не происходит, он лишь слышит тихий вкрадчивый голос, от которого рассудок начинает мутнеть. А точно ли он спит? Не его ли это сонный паралич? Хотя для сонного паралича, он, признаться, слишком красив. - Прости, - тот поджимает губы, - извини, что напугал, - повторяется он, а Джисон подумывает над тем, что его разум только поехал. Но всё равно тихо ругается в своих мыслях, проклиная и себя, и незнакомца, и кофе, и всю свою жизнь. А тихий голос продолжает нашёптывать что-то, даже доброжелательное, кажется. - Поднимайся, пожалуйста, - просит он, вновь стараясь поднять кусок стакана с линолеума. - Ты должен обработать свои ноги, - продолжает он, но парень не реагирует. Уже не то, что боится. Сердце оттрясло своё, но шок никак не сходил. Он пытался переварить хоть что-то, но в голове по-прежнему каша, а он в этой каше по-прежнему тонет. Он не двигается с места, не моргает и единственное, что выдает в нем живого человека – вздымающее грудь тяжёлое дыхание. И чужак словно всё понимает. Оставляет попытки собирать с пола стекло, поднимается на ноги и бредёт на кухню. Хан слишком отчётливо слышит скрип шкафчика спустя пару минут. А ещё спустя минут десять, когда парень уже приходит в себя, но не шевелится – разум вернулся, а вместе с ним и боль от кровоточащих ран на стопах и лодыжках и саднящей царапины почти через всю икру – он видит того вернувшимся и с перекисью и ватой в руках, с самым хмурым и сосредоточенным выражением лица, какое только возможно. Он вновь присаживается рядом с Джисоном и укладывает вещи у его ног. - Вот, - кивает он, закусывая щеку. - Обработай здесь, пока не вогнал стекло глубже. - и отворачивается, скрывая взгляд в стороне, снова принимаясь за стекляшки на полу. Снова состредоточенно хмурится и морщит нос, как кот, который хочет чихнуть. И спустя энное количество попыток действительно поднимает стекляшку с линолеума, а за ней следующую и ещё. А Хан смелеет, отходит от ужаса, можно сказать. Всё так же идиотски хлопает круглыми глазами, но, наконец, выдыхает, кажется, успокаиваясь. И ничего не делает. Словно игнорирует лежащие рядом медикаменты, лишь завороженно смотрит за чужими, бледными, как мел, руками. Словно их белизна обладает гипнотической силой, притягивает его, как магнит железку, вводит в транс. И Джисон, как светлячок, летящий на свет, подчиняется, скользя по незнакомцу взглядом и тянется к нему. Протягивает руку вперёд, надеясь коснуться чужого плеча, но рука проскальзывает сквозь, ощущая лишь мертветский холод, казалось, такой обжигающий, что конечность просто отвалится от мгновенного обморожения из-за того, что побывала.. внутри этого.. человека. А человека ли? Тот мгновенно вздрогнул, словно морозом обдало его, и поморщившись выдохнул сквозь сжатые зубы. Осколки вновь полетели на пол. А Хан от такого и сам отшатывается назад, не ожидав такого, и чужое шипение ему кажется озлобленным. Но незнакомец, вопреки ожиданиям, не злится, просто поворачивается на парня, неодобрительно поджимает губы и выдаёт. - И как ощущения? - он хмыкает, когда в ответ на вопрос получает тишину и нервно усмехается. Всё понимает. - Не делай так больше, по крайней мере, пока. - он вздыхает и встряхивает головой, словно отгоняя нахлынувшие ощущения, тут же решая ими поделиться. - Будто руку ножом разрезали и на месте приклеили. - он усмехнулся, и отвернулся от Хана, но тот уверен, что отчётливо видел, как уголки чужих губ дернулись вверх в какой-то кривой, но искренне увеселительной улыбке. - А я ж тебе не тортик, - и Джисону, кажется, что так глупо над собственной болью может шутить только он. И от этой глупости, от того, что шутка совсем неудачная, почему-то хочется рассмеяться, а Хан и не старается себя сдержать, тихо хихикает, что не ускользает от нового знакомого. Тот лишь ярче, уже почти не закрываясь, улыбается уголками губ. И Джисон в этих ямочках находит луну. Молчаливую и одинокую, почти мертвую, но всё ещё безмерно прекрасную. Как и её обладатель. На секунду, кажется, что он всё же умер, а перед ним – ангел, немногословный, но не менее красивый. Но он жив, потому что боль в ноге всё ещё реальна. И Хан думает, что это сон. Поистине замечательный сон, самый прекрасный из всех, что ему когда либо снились и целительный, потому что последние несколько месяцев люди во сне не имеют лиц: пугают, отталкивают, калечат шаткую психику и моральное состояние. А этот.. этот не такой. Несмотря на боль, сейчас, в этой компании, он чувствует себя поистине живым, чувствует, как дышит и как колотится его сердце, отбивая чёткий ритм. Словно он в кругу друзей и все проблемы отошли на задний план, затерявшись в уйме шуток и дружеских бесед. Хотя он не среди друзей. И разговоров нет, лишь тишина и редкий, но приятно мелодичный, чужой голос. Но это не доставляет дискомфорт, в голове не жужжат липкие мысли о собственной бездарности и бесполезности, наоборот, в ней мягкая, обволакивающая пустота. И эхом в ней отдаётся чужой голос. - Так и будешь смотреть на меня? - звучит словно с упрёком, а на чужих губах лёгкая ухмылка, но в глазах нет ни капли негатива, лишь чистый интерес и доброжелательность. Мама всегда говорила, что глаза – зеркало души, и сейчас Джисону почему-то хочется в это верить. Потому что эти глаза выглядят именно так, не иначе. Он мотает головой в стороны, сгоняя с щек подступающий румянец. Стыдно, хоть и не ясно за что. И неловко улыбается, когда замечает чужой беззвучный смешок. - Обработай уже царапины, а то ведь потом хуже будет, - звучит так заботливо, что Хан окончательно забывает, что в его квартире, прямо рядом с ним, сидит незнакомый ему человек, который, вероятно, ещё и не человек. Но парень всё равно сдаётся, берет в руки бутылёк с перекисью и открывает кусок ваты от мотка, тут же прикладывая его под порезы на лодыжке и поливая сверху жидкостью. Он слегка шипит, когда кожу начинает жечь и щипать, но замолкает, потому что замечает, что чужак резко остановиливается. Он не оборачивается на него, продолжает бегать глазами по полу, но начатое дело не продолжает, а когда вновь наступает тишина с благодарностью кивает Хану и ему почему-то кажется, что оно того стоило. Незнакомец старательно подбирает осколки стакана в руку, который раз за этот вечер, но эта попытка – успешна, потому что Джисон старательно поддерживает тишину, пока обрабатывает ранки на ногах, никак не мешая и не отвлекая. Лишь когда чужак уходит с горкой стекла в ладонях на кухню, а после возвращается за остатками парень начинает разговор. – Я.. - голос его хрипит от недавних слёз и Хан сам себе удивляется, почему он звучит так. Кажется, если бы незнающий его человек услышал его сейчас, ни за что бы не поверил, что этот человек может записывать песни. Хотя, кого вообще это сейчас волнует. Точно не его странного собеседника, потому что тот выглядел так, словно знает Джисона как облупленного и вообще они закадычные друзья. И парня это забавляет, возможно, удивляет и даёт повод для раздумий. - можно... - он запинается, не зная как попросить чужака в своей квартире помочь ему. С одной стороны, он уже это сделал, потому что принес ему вату с перекисью и буквально убирает сейчас осколки с линолеума, вернее убирал, пока Хан не окликнул его, сразу же откликнувшись на зов и внимательно слушая потерянного парня. С другой стороны, всё немного сложно. Просто неловко просить что-то у незнакомого человека, который, в буквальном смысле, неизвестно как попал в его квартиру. Но Джисон всё же собрал всю свою волю в кулак и решился дойти до конца. - можете принести мне пластыри, - начал он в уважительной манере, хотя сам не понял к чему это: человек перед ним не выглядел старым, хотя уважение бесспорно должно проявлять ко всем, да и вообще, стоит ли уважать того, кто ввалился в твой дом без спроса и разрешения, если вы даже не знакомы. Но делать всё равно нечего, тем более, что, чем дольше это длится, тем больше похоже на сон, очень хороший сон, а во сне и не такое можно себе позволить. - они там же, в аптечке, справа. - поясняет он для ясности, когда незваный гость уже скрывается на кухне, и по грохоту крышки понимает, что сказал это всё же зря. Но никаких ругательств не слышит, надеясь, что всё в порядке, хотя что может случиться с человеком, если все предметы проходят сквозь него. Но, если подумать, то он ведь говорил, что это очень неприятно, только распространяется ли это на предметы или такая реакция только на людей? Джисон не знает, стоит ли ему спрашивать, хоть ему и любопытно. – Не за что, - доносится от незнакомца и рядом приземляется лист лейкопластырей в шуршащей упаковке. Хан кивает в знак благодарности, понимая, что со словами уже опаздал, а чужак приземляется рядом, садясь на корточки и смотрит выжидающе. - Помолчим, ладно? - А парень больше ничего и не говорит. Потому что не хочет. Снова кивает и опускает голову, отрывая по шву один пластырь и снимая защитную плёнку. - Хочу собрать остатки стекла, - добавляет гость, как бы объясняя свою грубость, и отворачивается, словно уходя в свой мир, где существуют только его руки и стекляшки, разбросанные по полу. Вновь, кусок за куском, крошку за крошкой, собирал ошмётки стакана с линолеума на ладошку. Вновь поднимается, когда ладонь заполняется кусочками стекла, теперь мелкими, и вновь уходит с ними в кухню. Вновь возвращается и снова смотрит на Хана сверху вниз своими тёмными, как непроглядное в ночи грозовое небо, глазами с луной – блестящим очертанием хрусталика – в середине. Садится рядом, заглядывая в лицо Джисона, когда тот от неожиданности поднимает на него голову. И слегка наклоняется вперёд, роняя пшенично-русые волосы на глаза, подаваясь чуть ближе, проверяя, закончил ли парень. Голос его неожиданно становится тише и, казалось, нежнее и осторожнее. - Можешь встать? - в ответ неуверенный кивок. - Подожди, я принесу какую-нибудь обувь, - незнакомец поднялся на ноги, оглядываясь из стороны в сторону и вновь возвращая его на Хана. - Есть у тебя что-нибудь? - и тот указывает на шкаф. На нижней полке стоят одиноко резиновые тапочки, которые когда-то давно, пока ему не надоело и он не начал ходить босиком, Джисон надевал при выходе на балкон. А гость в словах и не нуждается. Он подходит к шкафу, опускаясь на колени, и, сосредоточенно хмурясь, достаёт шлепки и ставит их перед парнем, только после этого, наконец, выдыхая и откидывая голову назад. Хан выжидающе смотрит несколько секунд, а после переставляет ноги в плен резиновой обуви и приподнимается, вставая на ноги. Смотрит на пришельца благодарно и тянет ему руку, на что тут же получает смеющийся взгляд и луночки в уголках чужих губ и глупо улыбаясь в ответ отводит взгляд, чувствуя, как загораются скулы. - Уже забыл? - лишь смеётся чужак, шутливо протягивая руку в ответ, но так и не касаясь парня. - Или снова мороженого захотелось? – Прости, - тянет Джисон, сверкая широкой улыбкой. С очередной странной шутки, хотя шуткой это можно назвать едва ли, вновь хочется смеяться. И Хан не сдерживает себя, солнышки-смешинки блестят в смеющемся прищуре, а улыбка оголяет зубы и заставляет щеки казаться ещё больше, чем они есть. - Я правда забыл, - он неловко чешет затылок и ловит себя на том, что засматривается на необычного гостя, когда тот предстает наравне с ним. По правде, он оказывается чуть выше и чуть худощавее, чем парень ожидал, учитывая широкие бедра. Но, в целом, человек перед ним выглядит даже немного мускулистым: имеет подкаченные руки, что видно из-под рукавов свободной белой футболки, и такие же, и даже сильнее и массивнее, бёдра, Хан не осмелился бы судить о ногах в целом, поскольку белые свободного кроя штаны были в обхват лишь на бедрах. Но несмотря на то, что мышцы всё ещё были видны, сейчас в нем больше преобладала худоба, не естественная, а словно болезненная, тяжёлая. И чрезмерная бледность, почти белизна кожи, словно от недостатка крови и солнечного света. От этого на душе становится как-то грустно. Даже если это лишь сон и плод его отпетой фантазии, то парень перед ним правда выглядел настрадавшимся. Лицо тоже было бледным, под глазами залегли мешки. Весь он был немного болезненный, но не менее красивый. Почему-то Джисону казалось, что этот парень будет красив всегда и во всём. Что сейчас с бледным, почти белым видом, где единственным ярким пятном был завязанный за плечами желто-синий оверсайз свитер, подозрительно знакомый, но вспомнить бы откуда. Что здоровый, менее бледный и более живой, с вернувшейся физической формой, – было видно, что она была, просто болезнь изъела её, – в любой другой, более яркой, одежде. Например, в деловом костюме с рубашкой и кожаными портупеями. Или в этом же самом свитере и рваных джинсах. От представленного у Хана тянуло, отдавалось тяжёлым ритмом, где-то в груди и бухало, словно часы Бигбена. И кололо, а в мозгу всплывала очевидная мысль: если бы встретился с таким на улице – влюбился бы. Наплевав на весь прошлый опыт, влюбился бы в это лицо и добрый голос. – Чего ты так уставился? - слова как тазом воды окатили. Заставили проснуться, встрепенуться и осознать всю тяжесть своего преступления. Он не знал, сколько времени они так простояли и сколько он пропялился на собеседника, но было ужасно стыдно. Щеки заалели, прожигая кожу и череп своим жаром. Отвесив себе мысленную оплеуху, Джисон уже готовился выслушать какие-нибудь ругательства в свой адрес – нельзя же просто так на людей пялиться – ну, или, на крайний случай, раздражённый вздох или что-то вроде. Он был бы готов даже к рукоприкладству, – хоть и не был уверен, что заслужил, но мнения у всех разные, – однако понимал, что у них просто не выйдет это: чужая рука проскальзнет сквозь него и самое ужасное, что он получит и ледяной шок и, по ощущениям, обморожение последней степени. Но чужой мелодичный голос выбил из его груди весь кислород. - Очаровательно, - усмехнулся чужак, прикрывая губы кончиками пальцев и сверкая луной сквозь кошачий прищур. А Хан только сильнее смутился, ощущая, как горят его уши, а руки сами тянутся к лицу, чтобы хоть как-то закрыться, спрятать свой стыд. – Прости-прости-прости, - затароторил парень, понимая, какую же глупость он совершил. Пялиться на незнакомца, ещё и разглядывая его тело, – и пусть, что только там, где действительно видно, – и представляя встречу в ним в других обстоятельствах – верх наглости, если этот человек стоит прямо напротив и тоже смотрит на тебя, наверняка ожидая от тебя каких-то слов или действий. В конце концов, стеклянные крошки всё ещё блестели россыпью колючих звёзд по всему полу. Джисон активно замотал головой, отгоняя неловкость и стыд и сгоняя пятна румянца со своего лица. Он плетётся в туалет и возвращается оттуда с веником в руках, собирая жёстким ворсом стекло по полу и заметая его в совок на длинной ручке. А незнакомец стоит поодаль, у шкафа, смотрит за ним, наблюдает, с самым спокойным и терпеливым выражением лица и молчит, за что Хан ему безмерно благодарен. Потому что разговора сейчас он бы просто не вынес – стеснение всё ещё сковывало его, а стоило вспомнить последнее, что сказал его гость, и краснота снова подступала, окрашивая пятнами лицо. Он это серьёзно сказал? Или это был подкол? Очень не смешно, потому что парень просто не может теперь скрыть краснеющие щёки. Но зато молчание даёт ему успокоиться и подумать. – Слушайте... - начинает Джисон, почему-то снова уважительно, уже усаживаясь на диван в комнате после окончания уборки и приглашая гостя присесть рядом. Он отводит взгляд в окно, где на небо уже лениво закатывается луна, такая же круглая и блестящая, как в чужих глазах. Он чувствует неловкость от этого затяжного молчания, виной которому, к слову, были его невнимательность и неумение держать себя в руках. – Можем на "ты", - неожиданно прерывает собеседник, как-то горько усмехаясь. Он слегка улыбается, тоже как-то грустно и ностальгически, но когда Хан разворачивается, то застаёт лишь его поджатые губы и бегающие по комнате глаза, словно в попытке что-то вспомнить. - Я сомневаюсь, что намного старше тебя. - он переводит туманный взгляд на парня, словно выжидая у него согласия и подтверждения. – Эм, - Джисон показательно кашляет в кулак, стараясь собраться с мыслями и проглотить осевшую где-то в глотке тревогу. - Хорошо, - кивает он, сам того не замечая, и улыбается. - мне двадцать два, двадцать три почти скоро, - говорит он, и смотрит на чужака выжидающе, надеясь, что тот тоже назовет свой возраст. До его дня рождения на самом деле ещё не скоро, больше полугода, но хотелось прослыть постарше и, может быть, чуть-чуть подвыпендриться. Но тот словно паникует, теряется, что-то проносится в лунных омутах, заставляя его вздрогнуть, будто на секунду какое-то воспоминание пробивает его. Он громко сглатывает, сжимая ладони в кулаки, и выдыхает как можно глубже, стараясь совладать с собой. Он мотает головой вверх вниз еле-еле, скорее сам с собой, словно вспоминает и просчитывает что-то. – Мне двадцать четыре, - почти ровно произносит он, прикрывая глаза на мгновение. В голосе ощущались тяжесть и горечь, словно признавать это было трудно и верить в это у него то ли не хотелось, то ли не получалось. Он прикусил губу: тишина едким дымом обволакивала его, будто в плен кандалами заковывала, погружала во что-то неприятное, гадкое и видимо невероятно печальное. Хан не знал, что за мысли сейчас в голове у старшего, но, казалось, он вспомнил что-то ужасно болезненное, по недолгим размышлениям парня, возможно связанное с его нынешним состоянием, потому что лишь его исказилось досадой и горьким жгучим осознанием. И Джисон подавлял в себе желание расспросить и разузнать об этом, понимая, что это до жути нетактично и грубо – спрашивать человека о чем-то, что, очевидно, приносит ему дискомфорт. Поэтому он решает быстренько перевести тему. Он не знал, что именно послужило поводом для недовольства, потому просто постарался замять всю тему с возрастом и поговорить о другом. – Выходит, ты всё же мой хён, - старается усмехнуться он, а после, проводя рукой по волосам назад, неловко перебирая темные пряди между пальцев, спрашивает. - Наверное, странно спрашивать это сейчас, но могу узнать твоё имя? - он просто теряется, когда гость, наконец, выпутавшись из прострации, захихикал, по-доброму так, но всё равно неожиданно, и кивнул. – Меня зовут Лино - проговорил он, нисколько не стесняясь того, что имя спрашивать и правда уже поздно. Это нужно было сделать ещё тогда, когда он помогал Хану убирать осколки с пола, но тогда тот видимо находился в постшоковом состоянии, в принципе, не решаясь на какие-либо разговоры, скрываясь за одновременно тактичным и ужасно некультурным молчанием. – Это же не твоё реальное имя? - тут же возникает Джисон, сам не понимая зачем. Просто хочется. Потому что он спрашивает имя человека, а не выдуманные прозвища, какими бы крутыми они не звучали. Но в игру с сокрытием личности тоже решает сыграть. Глаз за глаз, монета за монету. Если его собеседник не хочет говорить настоящего имени, то и он не станет, не из вредности, скорее для равноправия. - Я – Теодор, - улыбается он, заглушая мысленный смех от того, что сравнил сам себя с мультяшным бурундуком. Пожалуй, это ему ещё вернутся, но точно не сейчас. – А если не врать, - медлит Лино, не скрывая хитрой ухмылки на манер чешира, играя бровями и проницательно щурясь, так, что лунные диски в его глазах скрываются пушистыми ресницами. - Хан Джисон. – Чего? - опешил парень, когда новый знакомый назвал его имя. Потому что откуда ему его знать. Они точно не были знакомы и никогда не встречались до этого, – Хан бы такого запомнил. Но откуда же тогда? Вопрос оставался открытым и Джисон без промедлений указал на него. - Как ты узнал? – Я – ясновидец, - усмехается старший, словно рассчитывая этим ответом усмирить чужой пыл. Но это, кажется, только заводит. Поэтому тот всё же объясняется по-настоящему. - Если серьезно, я узнал об этом от Феликса. – Ты знаешь Ликса? - бусинки-глаза Хана расширяются, демонстрируя неприкрытое вселенское удивление. Он, конечно, знал, что Ли тот ещё непоседа, способный найти друзей буквально в любой ситуации, в любое время и в любом месте. Но обычно он, как правило, не рассказывал о своём друге никому, кроме тех своих знакомых, с которыми Хан уже был знаком. А этого парня он видит впервые и уж точно не помнит, чтобы его друг рассказывал о похожем. – Да, - протянул Лино с явным недоверием, словно сомневаясь в сказанном, и немного задумчиво, словно ища оправдания. Но добавляет он довольно быстро, даже немного резко, будто тревожится об этом. Хан счёл это слегка подозрительным, но вида не подал и зацикливаться не стал: мало ли, как во сне всё странно бывает. - мы с ним очень близкие друзья. – Тогда, может, мне стоит спросить у него про тебя? - хитро сщурился Джисон, не сдерживая довольной, как у объевшегося сметаны кота, улыбки. Он совсем не ожидал той реакции, которую выдал собеседник, на свою,вроде бы безобидную, шутку. – Нет! - воскликнул старший, чуть не подскакивая с места и в глазах-месяцах сверкает паника. Она же сквозит в голосе, вздрогнувшем от собственной резкости. - Нет, не нужно. - звучало почти умоляюще, тревожно и жалостливо. - Не сейчас, с него и так достаточно забот. - он сглотнул скользкий ком, отводя взгляд в сторону. Хану повиделось, что в чужих глазах скопилась первая влага, ресницы задрожали, а дыхание на мгновение прервалось. Парень уже пожалел о том, что так неуместно шутит. Всегда так. Задевает за живое сказанными ради смеха словами. Но он ведь не специально. Никогда. – Ладно-ладно, - обеспокоенно кивает младший, подсаживаясь ближе и уже протягивая руки в успокаивающем жесте, но вовремя останавливает себя, понимая, что сделает только хуже обоим. - Я не посмею, - заверяет он, стоит только встреться с лунными опалами взглядом. Он не знает причины, не знает оснований или обстоятельств, понятия не имеет, насколько это важно для старшего и что это для него значит, но он волнуется. И хочет помочь, правда хочет. Наверное, странно, ведь знакомы они от силы пару часов, а-то и того меньше. Но что-то в этом странном знакомом заставило Джисона чувствовать это. Видимо, несмотря на нанесённые суровой судьбой раны, он на своих ошибках не учится. Потому что слишком быстро привязывается к людям. Но эта доброта, эти глаза, эта кошачья улыбка – всё в этом парне так и кричит о том, чтобы довериться ему. А Хан лишь слушается этого желания, как щенок хозяина, поддаётся и плывёт по течению. Они молчат минуту, две, три, потом десять, в итоге теряя им счёт. Лино буравит пол, чуть сжимая в пальцах подол длинной футболки. Он хочет верить. Взвешивает все "за" и "против" и действительно надеется, что Джисон сдержит обещание. Что не спросит. Что не посмеет. А младший судорожно незаметно для себя трясёт ногой, выплескивая так весь накопившийся нервный импульс. Мечется глазами в окно, когда собственные руки надоедают и откровенно мазолят глаза, но сталкивается с почти полной луной на темном небосводе и, невольно сравнивая её с чужими глубокими, опаленными печалью глазами, тут же возвращает взгляд на свои ладони. Сжимает их в кулаки, пытаясь остановить шумный вальс мыслей в голове, перевести внимание с их мудреного тяжёлого танца на физические ощущения. Но боль всё так же не волнует его болезненно пульсирующий мозг, как не оставляй на коже красные лунки. Рой тревог не утихает и самые разные вопросы изрезают его черепушку крыльями в поисках выхода и ответов. И лишь один, самый большой и животрепещущий, почти задевающий, сидит и смиренно ждёт, нажимая на нервное окончание. И Хан под его напором сдаётся, аккуратно поворачивается на старшего и почти шепотом озвучивает его под трель волнения, отдающую в ушах. – Настолько не хочешь говорить своё имя, да? - он двигается чуть ближе, дабы собеседник лучше слышал его, а он – собеседника. На самом деле, он уже понял: всё происходящее – не обычный сон. Он не верил, что посторонний человек в его обители – реальность, но очень похоже на перемещение во снах. Когда люди находят друг друга, встречаются, общаются в сновидениях. Сам он никогда раньше не сталкивался с этим, потому и не может сказать, возможно ли это случайно или нет. Но это правда выглядит именно так. - Не хочешь, чтобы я тебя нашёл? - продолжает он. И он понимает, что не хочет слышать правду. Потому что с Лино правда было комфортно. Было хорошо. Он бы хотел общаться с ним, вообще всегда. Такой человек был чем-то родным, недостающим куском его души, тем, что могло заполнить пустоту в его сердце. И терять шанс на общение не хотелось. Хотелось быть рядом с этим человеком. Может, даже обниматься и быть друг к другу очень близко. Хан почему-то уверен: дискомфорта он не почувствует. – Ещё слишком рано, - неожиданно отзывается Лино. Он вглядывается в полные надежды глаза и, кусая губы, кивает, снова прикрывая глаза на пару мгновений. - Я обещаю, что расскажу, когда прийдёт время. - он смотрит так честно и открыто, что у младшего не находится слов возразить. Хочется ему верить. - Не сейчас, хорошо? - парень кивает, обещая самому себе дождаться этого, во что бы то ни стало, даже если они с Лино больше никогда не встретятся. Потому что хочет доверия. Может он и слеп и это совсем незрело, но он бы отдал всю душу этому человеку, потому что уверен: он не сделает с ней ничего плохого. Наоборот, в его руках душа Джисона зацветёт, снова обретёт цвет жизни. Наверное, поэтому он готов мириться с тем, чтобы оставаться в неведении. Но что-то тревожится в его сердце, заставляя то менять ритм, становясь лишним нервным окончанием в сердечной мышце. Он не уверен, сможет ли узнать, но очень надеется, что имеет на это право. – Кто ты? - раздается в тишине, словно в полной пустоте, переливистым эхом. Хочется знать хоть что-то об этом прекрасном юноше кроме его остроумного прозвища. – В каком смысле? – Человек, может быть, мой сонный паралич?.. – С ума сошел? - по-доброму смеётся старший. - Конечно, человек. - он затихает, закусывая губу и до хруста сжимая в руке собственные пальцы. Рваный вздох срывается с его губ, прежде чем он продолжил. - По крайней мере, был им раньше и надеюсь, что смогу когда-нибудь снова им стать. – В плане? - не сдерживая интереса, спрашивает младший, не стыдясь, возможно, своего заторможенного мышления. – Я – призрак, - Лино старается звучать как можно непринужденнее, но голос предательски вздрагивает. Он впервые за всё время произносит это вслух. И это бьёт по его состоянию с особенной силой. Он осознавал это, но проговорив это во всеуслышание, словно закреплял этот статус за собой. Словно до этого можно было сомневаться и надеяться на то, что одним утром он очнётся и окажется, что всё случившееся лишь его сон. А теперь нельзя. - привидение, дух, фантом, называй как хочешь. – Это значит, что ты?.. - Хан не осмелится произнести это вслух. Слишком страшно это осознание даже для него, он и представить не может, как болезненно будет Лино услышать это. – Надеюсь, что ещё не совсем, - прикрывает он уставшие лунные глаза. И Джисон понимает: он на грани. – Я тоже, - ободряюще кивает он. Печаль охватывает его так ярко, как он давно ничего не чувствовал. Всё происходящее для него лишь сон, в реальности он такое бы вряд ли выдержал. Он надеется, что он проснётся и поймёт, что этот человек на самом деле жив, здоров и счастлив, просто во снах и не такое случается. И они ещё достаточно сидят в тишине. Лино принимает чужую молчаливую поддержку, Джисон ободряюще улыбается, чуть качаясь из стороны в сторону. – Ложись спать, - шепчет старший, заглядывая ему в лицо, протягивая к нему руку, по привычке видимо, но останавливается вовремя. А тот уже носом клюёт, глазами потерянно моргает, чуть на бок не заваливается. И не мудрено, время ведь к полночи близится. Не зря парня в сон клонит, вымотался за весь день, заваливая себя всевозможной работой и подработкой. Последние пару месяцев он так и живёт. С девизом: всё ради того, чтобы не остаться с собой один на один. Потому что прекрасно понимал, что не вынесет. В очередной раз сорвётся, а этого допускать никак нельзя. Джисон не сразу понимает, чего от него хотят, заторможенно кивает, уже почти уснув сидя, и, бубня под нос что-то вроде "спокойной ночи, волшебный хён", перекладывается в свою кровать, даже не утруждаясь стащить с себя лишние вещи. Это вызывает у Лино, усаживающегося на диван поудобнее, опираясь на спинку и прислоняясь головой к холодной стене, несдержанную тёплую улыбку. Да он и сам улыбается, думая о том, как же всё-таки прекрасен его сонный гость и как чудесно время, проведённое с ним вместе, как бы проблемно оно не было местами. Ему почему-то думается, что это самый лучший вечер в его жизни. И мысли о том, что завтра с утра он проснется и поймет, что ничего этого не было, что он не повстречал чудного Лино в своей квартире, что его мозг выдумал эту необыкновенную встречу, не покидают его голову. Но они не тянут в низ, от них не хочется выть и лезть на стены, не хочется плакать и тосковать. От них на душе лёгкая пустота и приятное послевкусие. Как будто, он не пожалеет о том, что этого не было. Конечно, будет обидно, но сейчас об этом и мысли нет. Только приятное ощущение свободы и, возможно, счастья. Но вопреки всем ожиданиям, с утра, Джисон всё ещё чувствовал зуд и лёгкую боль в ногах, где при осмотре всё же отыскал вчерашние пластыри. А заходя на кухню ради кофе, он обнаружил там сидящего на подоконнике призрака. Тот всматривался в окно, разглядывая казавшихся крошечными людей с высоты одиннадцатого этажа, болтая ногами над полом и прислоняясь щекой к стеклу. Хан удивлялся, как только он не проходит сквозь, стекляшки ведь вчера через руки проходили. А после, отходя к чайнику, впал в ступор, наконец, осозная, что Лино всё ещё в его квартире, а значит всё произошедшее сном не было. Даже ущипнул себя сильно, ощутимо, для ясности, но изменений не последовало, откуда вытек единственный разумный вывод: сейчас он тоже не спит и встреча с привидением у него была взаправду. Этот вывод правда не поддавался никаким логичным объяснениям, – Хан никогда не был человеком, верящим в сверхъестественное, – и выбивалось из общей действительности. – Доброе утро, бурундук, - заприметив хозяина квартиры, усмехнулся старший. – Доброе, - кивнул тот, наконец, отходя от шока. - Хей, и почему бурундук сразу? - возмущённо прикрикнул он, еле сдерживая себя от того, чтобы разразиться громким смехом на всю кухню. – А кто вчера себя Теодором называл? - посмеиваясь, в отместку произнёс призрак. - Будь добр, отвечай за свои слова. – Да я же шутил, хён! - тянул парень, обречённо вскидывая голову вверх, пока набирал в электронный чайничек воду. – А если серьёзно, то ты похож на грызуна. - Лино спрыгнул с подоконника, подходя чуть ближе. - Знаешь, на бурундука или белочку. Так что, буду называть тебя белкой. - он хитро улыбнулся, заметив как лицо Хана исказилось в наигранной обиде. – Ну, и чем же похож? - сдался он, выставляя чайник на подставку и, наконец, поворачиваясь к старшему лицом. – Хочешь знать? - ухмыляется тот, забавно морща нос и щуря глаза-искорки, что при свете дня так и сияли. Он подходит ближе, почти вплотную, и тянет к Джисону руки. Тот рефлекторно отдергивается, чуть не врезаясь спиной в столешницу. Смотрит ошарашенно, с вопросом. Зачем он это делает? Знает же, что обоим плохо будет. Но Лино, понимая его взгляд, лишь хмурится, стоит близко и руки на дистанции держит. И заглядывает в самую душу своими круглыми горящими глазами. И снова приближает руки к чужому лицу. Хан от ожидания ужасных ощущений жмурится, так, что мышцы на его лице изредка подрагивают. - Доверишься мне? - спокойно и ровно, не меняясь в лице, словно на запись, спрашивает призрак. Младший кивает, пока с его губ слетает лишь беззвучное, тонущее в тихом бурлении кипящей воды, "да", так и не достигающее ни чужих ушей, ни собственных. Но Лино и этого хватает. - Веришь в меня? - выдаёт он, всё также пристально вглядываясь в подрагивающее от напряжения лицо, на что снова получает несдержанный кивок. Он выдыхает, громко, почти ощутимо, и подаётся ближе. - Тогда открой глаза, - даже с закрытыми глазами Джисон чувствует, как старший улыбается, мягко и ободряюще. Но страх не уходит, так что он не решается. Пока не чувствует лёгкий холодок на своих щеках. Ошарашенно недоверчиво приоткрывает глаза и видит Лино, близко-близко, особенно для недавних знакомых. Тот аккуратно держит руки на его щеках, слегка поглаживая их пальцами, как бы успокаивая этим парня. А тот замирает. Непонимание оглушает его, как камень, приложеный о голову. Это не неприятно, ни капли, как раз наоборот, ему даже нравится то, с какой нежностью и заботой его кожу оглаживают чужие пальцы. Холодные и призрачно лёгкие, как облака, но они дарят такое тепло. Потому что ощущение это новое, словно навсегда утерянное, но по счастливой случайности появившееся вновь. И такое неожиданно желанное для него. Он и не думал, что так нуждался в этом, думал, что теперь уже не хочет иметь дело ни с кем, чтобы не обжечься вновь. А оказалось, это было ему необходимо. - Ты в порядке? - обеспокоенный голос старшего разносится эхом в черепной коробке и, кажется, в тишине полупустой кухни, – чайник вскипел пару минут назад и отключился с характерным щелчком. – Да, - заторможенно оповещает Хан, наконец, фокусируя взгляд на парне напротив. - Да, всё хорошо, - повторяется он, окончательно отходя. - Но как ты это сделал? – Чем больше человек верит в призрака, тем материальнее призрак может ощущаться, - поясняет Лино, пожимая плечами. Он ведь не первый раз пробует. Уже много чего знает. – То есть, ты сможешь стать человеком снова, если достаточно поверить? - с надеждой спрашивает младший, поджимая губы. Он бы этого хотел. – Не-а, - отзывается призрак, мотая головой и едва слышно вздыхая. К сожалению. - Я просто смогу касаться всего, поднимать и брать в руки, держать, но всё так же буду привидением, заметным только одному человеку. – Я – единственный, кто тебя видит? Я не знал. Но почему? – Потому что я сам пришёл к тебе. - поясняет Лино, убирая руки и отходя назад к окну. Этот разговор – слишком для него. Он бы хотел, чтобы всё было проще. И он бы хотел, чтобы в этот раз всё получилось. Иначе он окончательно истощит себя. - Это как связь с загробным миром, понимаешь? - в ответ слабый кивок. - Ты, как проводник, понимаешь? Я могу общаться только с тобой и воздействовать только на тебя. – Я.. понимаю, - вздохнул Хан, поежившись: холодные фантомные ладони тепло отзывались в нем и дарили какой-то комфорт, но пустота, пришедшая на их место, жгла хлеще любого морозца. - Мне жаль. – Себя? Да, имеешь право, - как-то даже грустно соглашается старший, обхватывая плечи руками. Конечно, Джисон не в чем не виноват. Не его заслуга, что ему досталось стать новой попыткой Лино к собственному спасению. Но жить хочется, очень хочется, да и Хан не выглядит плохим, так что, может, он простит духа за это. – Нет, я имею ввиду: жаль, что тебя не видит больше никто, - вздохнул младший и, больше не находя в себе сил для продолжения переглядок, отворачивается к столешнице, доставая с полки кружку и насыпая в неё растворимый кофе. - Уверен, если бы тебя могли видеть, то тебе бы обязательно смогли помочь. - Лино тихо хмыкнул, подумывая над тем, что оказался абсолютно прав: Джисон – добрый малый. Он то, в отличие от младшего, знал, что помочь ему вряд ли смог бы кто-то, кроме него самого, но такое рвение подбодрить действительно грело его полумертвую душу. - Или хотя бы, ты мог бы жить как человек, подумаешь, – изредка сквозь предметы проходить, – если есть возможность жить как все, то эту неприятность можно и потерпеть. – Да, - засмеялся старший, удивляясь скорости мысли парня. Да и говорил он не медленно. Но это было по-своему очаровательно и заботливо. - думаю ты прав. Не стоит расстраиваться, в конце концов, теперь я не один: я с тобой и буду доставать тебя своим присутствием все двадцать четыре часа в сутки. - шутит он, хитро скалясь, а Джисон такому заявлению, кажется, ничуть не удивляется и не расстраивается, наоборот, смеётся звонко и шутку подхватывает. – Только давай мне время на сон, ладно? - он драматично смахивает слезу и чуть не сгибается от смеха, почти разливая собственное кофе. – Конечно, конечно, - кивает Лино, поднимая руки в знак поражения. - А то ещё помрёшь и будем мы с тобой, два призрака, вместе и навсегда. – А ты бы не хотел? - Хан резко стал серьёзнее, выпрямляясь и заглядывая привидению прямо в глаза, ожидая ответа и немного нервно постукивая по керамической поверхности кружки. – Я не знаю, - честно признается тот, тоже в упор глядя на собеседника. Улыбка спала с его лица, а взгляд потяжелел, но не утратил своего блеска, – Хан думает, что это у него навсегда. - Ты милый и добрый, ты мне нравишься, но мы не знакомы слишком хорошо, чтобы я мог дать тебе ответ на этот вопрос. - и Лино думается, что это было самым большим откровением в его жизни. Никогда он не говорил кому-то, кроме своей семьи, о чем-то так искренне и открыто. А Хан думает, что старший, должно быть прав, но мысль, что он на этот вопрос ответил бы без промедления, – "да", – всё ещё медленно тлеет на подкорке головного мозга. – Тогда думаю, нам стоит начать, - он мнется, прикусывая губу в попытке подобрать нужное слово. - узнать друг друга получше, да? – Да, определенно, - в ответ кивает призрак, с лёгкой улыбкой на губах. – Тогда, эм, с чего начать? - неловко перетаптывается Джисон с ноги на ногу, ударяясь голыми пальцами друг о друга. Он не находит себе места, поэтому усаживается за стол и старается запить горьким противным кофе мягкое ощущение где-то внутри, – так легко и покалывает, а ведь Лино лишь улыбнулся ему. – Я думаю, это не важно. Просто скажи что угодно о себе, - объясняет тот, не прекращая мягко и по-доброму сиять тёмными глазами. - Например, ты любишь кофе? – Не-а, - отзывается Хан, снова отхлебывая черную жидкость из кружки. - Терпеть не могу. – Странный ты, - не удерживается от комментария старший. - Зачем же ты его тогда пьешь? Да ещё и в таких количествах. - уточняет он, припоминая сколько кружек вчера перетаскал младший, – он наблюдал за ним уже тогда, но не показывался сразу. – Устаю сильно, - выдохнул парень. - Мысли всякие в голову лезут, а эта гадость хоть сосредоточиться даёт. – Ну и глупость, - плюётся Лино, опускаясь на стул напротив. - Тревожишься много? - ответом послужил полный раздумий кивок. - Тебе бы чай успокаивающий попить. Чай-то любишь? - в ответ снова кивок. - А знаешь что? Сходим сегодня в магазин, купим травок всяких, я тебе чай заварю. Знаешь, а ведь очень вкусно получается. И успокаивает, сил придёт даже. Хочешь? – Хочу, - мгновенно соглашается Хан, не на секунду не задумываясь. И не столько от желания избавить себя от треклятого кофе, сколько от желания действительно попробовать то, что хён приготовит для него. Почему-то это, кажется, будет чем-то заведомо прекрасным. - Можно после работы сходить. – Ага, кем работаешь? – Официантом в кафе в двух станциях отсюда, - поясняет он, залпом допивая кофе, словно бы воодушевленно, будто бы ожидает изменений в его вкусе, но их, разумеется, не случается. - Это подработка. А так я пишу песни вместе с Чаном и Чанбином, но так можно и из дома работать: собираться каждый день всё равно смысла нет, в моём случае. – А что так? - с искренней заинтересованностью спрашивает дух, хлопая глазами на вопрошающий манер. – Нет вдохновения, - тут же коротко откликается Джисон, поднимаясь с места, и, оставляя кружку на столе, шагает прочь с кухни. Старший продолжает сидеть, наблюдая за фигурой парня, исчезающей в дверном проёме. Но резко подскакивает и бредёт следом, когда слышит доносящийся из комнаты недовольный возглас. - Сколько-сколько сейчас время? - младший впопыхах натягивал джинсы, кружась по комнате в поисках нужных ему вещей. - Ещё чуть-чуть и я опаздаю, - он натянул на нейтрально белую футболку безразмерную мятную толстовку и, стоя перед небольшим зеркалом на дверце шкафа чесал волосы расчёской. Получалось откровенно говоря плохо: волосы после сна скорее напоминали гнездо, – он, чёрт возьми, должен был помыть их ещё вчера, но в силу обстоятельств не смог, – с кучей узелков и колтунов почти у самых корней. И он безбожно рвал их, стараясь вычесать ураган из своей головы, сопровождая данный процесс громким ойканьем и страдальческим обречённым хныканьем. – Дай помогу, - цыкнул Лино и, приблизившись, выхватил расчёску из чужой хватки, аккуратно проводя ей по волосам, придерживая пряди, перебирая и разделяя их пальцами. У него много времени это не заняло, а Хан, словно так и должно быть, пялил в зеркало, – спорить с призраком смысла он не видел, он справляется куда лучше самого Хана, – находя для себя новое открытие: старший не отражался в зеркале, но вещи свкодь него всё же не видно, несмотря на то, что иногда он кажется тускловатым, менее ярким. - Мне стоит пойти с тобой или остаться здесь? - голос Лино разрезает набежавшую тишину, доходя до Джисона с промедлением. – Я думаю, тебе лучше остаться дома, - закусывая щеку, отвечает младший: он не представлял, как будет работать, зная, что совсем рядом с ним кто-то, кого видит только он, и этот кто-то наблюдает за ним и говорит с ним, а он, в силу окружения ответить никак не сможет, дабы не сойти за психбольного, невероятная неловкость. Это заставляет чувствовать себя ужасно, словно бы он запрещает Лино что-то до безумства важное по собственной прихоти. Но он быстро воодушевляется, находя хорошее предложение. - Я прийду к трем дня, так что после мы сможем прогуляться по всем нужным магазинам, хорошо? - Старший на это лишь пожал плечами и согласно кивнул. Хан бросает мимолётный взгляд на экран телефона, тут же погружая его в карман объемной толстовки, и уже в коридоре завязывает шнурки на кедах, закидывает короткую кожанку на плечо и, лепеча какое-то прощание, пулей вылетает за дверь, даже не удосуживаясь закрыть за собой, – видимо присутствие Лино вызывает в нем ощущение соседа по квартире, за которым можно оставить такую ответственность. И тот несомненно закрыл дверь на замок, оставаясь наедине с пустой квартирой. Конечно, он почувствовует тяжёлое бремя одиночества и унижающих язвительных чувств, которое, кажется, уже впиталось в стены маленькой жилплощади, в обои и плитку, в каждую трещинку линолеума. Конечно, он увидит безжизненность помещения, словно это не дом, а лишь временное место прибывания, пристанище. И, конечно, он многое узнает о своём товарище, рассматривая его вещи, неразрешимый бардак в комнате, одежду запиханную в шкаф абы как, едва не пустые полки и холодильник, и запасы кофе, почти иссякшие, зато банки от него захламляют чуть ли не всё пространство под раковиной. И подумает что-нибудь ещё, помимо чая, чтобы хоть как-то скрасить жизнь хозяину квартиры от его прибывания здесь. А Джисон даже не задумывается о том, что оставил без присмотра в собственном жилище человека, – правильнее, конечно, призрака, но ему так больше нравится, и он думает, что Лино, наверное, тоже, – с которым они знакомы от силы день. Каким-то странным образом он чувствует, что может довериться ему, может, ему просто хочется довериться этому призраку. И ему хочется списать это на нужду организма и привлекательную харизму старшего, потому что разумом-то понимал, что это неправильно. Неправильно, что хочется вечность быть с тем, кого знаешь совсем недолго. Неправильно доверять этому человеку. Неправильно чувствовать такое к призраку, который по сути, со стороны выглядит как плод проеденного тоской воображения. Неправильно, неправильно, неправильно. Но он ничего не может поделать с собой и своей исхудалой душонкой, над ней он давно потерял контроль. Смена для него прошла более чем гладко, возможно, потому что он, окрылённый чувством приближающегося совместного времяпровождения, просто не обращал внимания на происходящее вокруг. Он не задумывался над брошенными в его сторону недовольными взглядами некоторых посетителей и их временами грубый тон. Даже не страдал и не раздражался от насмешек каких-то парней насчёт крашеных ногтей и шуток по типу "Может ещё и волосы в голубой вымажешь, педик?" или фраз из разряда "Любишь мужские члены? Может отсосешь и мне, а, шлюшка?", которые непонятно за что он заслужил. Не задумывался над двусмысленными взглядами каких-то, возможно перепивших, мужиков на его задницу. И не обращал внимания на обычно прессующие его завистливые взоры некоторых других официанток, когда привлекательные, но явно не в его вкусе, даже внешне, парни бросали очередную непристойного содержания шутку не в их сторону, а в сторону парня. Ему просто не было дела, хотелось, чтобы смена закончилась поскорее, чтобы поскорее убраться отсюда домой, а после сходить с Лино по магазинам и, наконец, снова засесть в четырех стенах в попытках написать что-нибудь дельное, но уже с не тысячей и одной кружек кофе, а с травяным чаем, предположительно и мечтательно вкусным и действительно спасающим от излишней тревожности и неработоспособности. Потому он сорвался с рабочего места чуть ли не сразу, как только его смена подошла к концу, даже не дожидаясь своего сменщика, – он не единственный работник, ничего не произойдёт, если они поработают чуть усерднее лишние пять минут, а его сиенщику не следует опаздывать, потому что его опаздания – это не забота Джисона. Чуть не порвал завязки на рабочем фартуке в попытках его снять и лишь накинул свою толстовку на плечи, по пути завязывая её рукава на шее. И чуть не упал, пока спускался по лестнице в метро, едва ли не сталкиваясь с людьми и распихивая их, чтобы пройти поскорее. Выбегает из вагона, как только двери распахиваются, и на всех парах торопится попасть домой. Запыхавшись поднимается по лестнице на свой этаж и стоит под дверью, сжимая в руке ключи и стараясь отдышаться. На душе отчего-то волнительно, неспокойно. Он еле переводит дыхание, собравшись с мыслями, неясно зачем, и прокручивает ключ в замочной скважине. Внутри удивительно тихо, вообще не звука не слышно, словно пусто. И темно, ощущается как раньше. Словно не было никакого Лино, а это была его галлюцинация на фоне длительного стресса и вот сейчас, когда стало на капельку светлее в его душе, мозг решил, что всё идёт на поправку, и рассеил мираж. Хан невольно вздрагивает, представляя своё одиночество вновь, как в бреду проходит в комнату, на ходу стягивая кроссовки. И нервно выдыхает, опираясь на дверной косяк, когда находит старшего, сидящего в его кресле за столом сщурившись и читая одну из запылившихся книг с полок его стола. – Ой, ты вернулся, - замечает призрак, оборачиваясь на парня и тепло ему улыбаясь, сияя звёздочками-глазами. Русая чуть отросшая челка спадает на лоб, чуть перекрывая их. На плечах у него лавандовый плюшевый плед, который обычно валяется комком на кровати парня, потому что ему лень до него тянуться и вообще, никакого уюта он особо не приносит. Но он выглядит таким домашним и милым, самым приветливым созданием, которое только существует на этом свете. У младшего внутри что-то ёкает и падает, и в груди следом разливается трепет, нежный жар и желание обнять этого призрака прямо сейчас и не отпускать больше. Ему кажется, что он чуть ли не впервые чувствует себя дома, находясь в этой квартире. А дух откладывает книгу, подкладывая между страниц какой-то листок, и поднимается, подходя ближе. Плед падает с его плеч, но он об этом, кажется, не волнуется. Он аккуратно кладет руку на чужое плечо, чуть поглаживая кончиками пальцев и подбадривающе улыбается, заглядывая в чужие глаза. - Сильно устал? Выглядишь утомленным. Можем не идти никуда, если не хочешь? – Нет-нет, - тут же активно мотает головой Джисон, мгновенно реагируя и неловко, немного виновато, улыбаясь, и кладёт собственную руку поверх чужой на локоть, чувствуя ладонью приятно покалывающий холодок. - Всё в порядке правда, не хуже, чем всегда. Работа утомительна, но я не устал, серьёзно. – Хорошо, - кивает Лино, опуская руку с чужого плеча и заводя её за собственную голову, разминая шею. - Ты уже ел? – Не-а, - неохотно отвечает Хан. – Почему? – Я не хочу, - уныло отзывается он, кидая скомканую толстовку на кровать и плюхаясь на неё спиной. – Надо, - строго отзывается призрак, складывая руки на груди, спиной облакачиваясь о стол и хмурясь, сводя брови к переносице. - Испортишь свой организм так, послушай меня, я-то знаю, - кивает он, видимо намекая на свою фантомную сущность и состояние здоровья. - Мне бы этого не хотелось. – Ладно, тогда сейчас поем, - смиряется младший, закатывая глаза, но где-то в душе лелея ощущение, которое дарят ему проявления чужой заботы. Оно приятной дрожью отдается где-то внутри и Джисону кажется, что это дрожат его ребра, от немногочисленных чувств, которые бьются о грудную клетку в попытках выбраться и найти пристанище в чужой душе. Ему кажется, что, как бы он не старался, глупая улыбка всё равно ползёт вверх по его лицу уголками губ. Это порождает лёгкий стыд, а щеки заставляет покрыться горящими розоватыми пятнами. Поэтому он отворачивается и поднимается с постели, намереваясь пойти на кухню и правда что-то съесть. - я заварю себе рамен, хорошо? – Его нет, - перебивает старший, прежде чем парень уйдет на кухню. - У тебя ничего съестного нет, совсем. – Вообще ничего? - переспрашивает тот, понимая, что дух наверняка порылся во всех шкафах и на всех полках. – Вообще, - кивает Лино в подтверждение. - Только полбанки кофе и молоко, меньше пол литра. - он вздохнул, понимая безысходность положения. - Я бы мог приготовить тебе, скажем, оладьи или ещё что-то такое, но у тебя нет ни муки, ни даже яиц. – Да, прости, - согласно опускает голову Хан, чувствуя себя невероятно пристыженным, хотя ничего конкретного это не значило. А вот мысль о домашних оладьях от Лино пробуждало в нем желание есть. – Не за что извиняться, - отмахивается тот, растягивая губы в лёгкой полуулыбке. - Просто пройдемся по магазинам и купим ещё продуктов, ладно? - Джисон только кротко кивает. - Вот и хорошо. Ты хочешь зайти куда-нибудь поесть перед этим, раз уж дома у тебя ничего нет? - парень отрицательно качает головой, сверля взглядом пол и наверняка высчитывая то, во сколько обойдется ему такое удовольствие, – он не бедствовал, но с оплатой за жильё и тратой на продукты свободных денег оставалось не так уж и много. Призрак, кажется, понимает это тоже. Он, конечно, против, чтобы младший экономил на своём питании, но возмутиться не может. - Тогда я просто приготовлю тебе поесть, когда мы вернёмся, договорились? – Конечно, - Хан активно закивал, оголяя зубы в улыбке. Он пока не знает, как хён готовит, но почему-то есть уверенность, что лучше него самого, раз так уверенно говорит об этом. Лино такой реакции улыбается, как бы по-доброму посмеиваясь, отчего зубы оголялись, губы растягивались в стороны, а кошачьи глаза становились похожими на полумесяцы. А младший между тем думает, что тот всегда как-то по-особенному привлекателен до потных ладошек и алеющих розами щек. – Тогда собирайся и идём сейчас? - призрак подходит ближе и треплет парня по голове, путая мягкие пряди между пальцами. Тот пару мгновений сам подставляется под это мягкое касание, а позже кивает, отходя за мятой мятной толстовкой на кровати и натягивая её на себя. – Идём, - вышагивает он в коридор воодушевленно и наклоняется завязать шнурки, напевая под нос какую-то незамысловатую мелодию. А старший ловит себя на мысли, что такой Джисон напоминает ему ребенка. Озорного, нуждающегося в заботе и любви, хватающегося за любой шанс. И ему хочется дать всё: всю заботу, внимание и поддержку, что у него есть. Судя по квартире и по тому, как быстро он принял факт существования духа рядом с ним на постоянной основе, ему правда не хватало тепла. И Лино думает, что обязан это исправить. Они спускаются по лестнице наперегонки, – только потому, что лифт сломан, а ремонтников обещали к четырем вечера, – когда Хан чуть не падает, спотыкаясь о ступеньку, но вовремя появившийся старший подставил свою руку, дабы его удержать. Это ненадолго, но успокаивает непоседу внутри парня. Хотя вскоре он снова берется за своё, весело выскакивая по тротуару и кружась вокруг своей оси, как юла. – Куда сначала? - спрашивает он, наконец, возвращаясь на нормальный ход и повернувшись к призраку лицом. – Думаю, в магазинчик тут недалеко, Я брал там травы для чая, когда, ну, ещё была такая возможность, - поясняет он, забавляясь тому, что батарейки неугомонной белочки, наконец, сели. - Но лучше тебе так не разговаривать со мной, знаешь, - он немногозначно взмахнул рукой у головы, - это немного странно, ведь меня не видно. – Да, прости, ты прав, - кивает парень. Благо, на улице рядом с ним сейчас никого не было. - Ой! Ну вот опять. Мне нужна буквально секунду. - он лезет в карман объемной толстовки и, выуживая оттуда кейс с беспроводными наушниками, вставляет один из них себе в ухо. - вот так лучше. – Да, ты – молодец, - кивает старший, искренне хваля парня за находчивость. Подобная задумка была им просто необходима. Особенно если учесть, что Хан по какой-то причине не может перестать с ним говорить. – Так куда идти? - спрашивает тот, робко улыбаясь на похвалу, которая для него звучит особенно настоящей, а не той, пропитанной сарказмом и высокомерием, которую он слышит обычно от людей. – Просто иди за мной, ладно? - направляет дух, протягивая парню руку. Тот аккуратно цепляется за неё пальцами, стараясь, чтобы это не выглядело странно со стороны, и согласно мычит, сдерживаясь от порыва кивнуть в ответ на вопрос: он, всё же, делает вид, что разговаривает по телефону, но вот кивок через сотовую связь пока передавать не научились точно. Лино ведёт его осторожно, не тянет за руку, а размеренными шагами идёт рядом, сжимая чужую ладонь в своей, не давая отстать или потеряться из виду. Они идут по улице, минуя прохожих и Джисон, что примечательно, ведёт себя тихо и молча следует, скрывая смущенную улыбку в уголках губ и порозовевшие скулы. Им хватает пары минут и призрак останавливается перед дверью, застеклённой цветными витражными стёклами. Он с секундным промедлением останавливается, уже положив руку на резную ручку, – он же призрак, что подумают люди, когда увидят как перед каким-то парнем дверь открывается сама собой. И младший понимает этот взгляд, – ещё не намёк, но уже просьба, – расцепляя их руки открывая дверь самостоятельно, перед этим быстро пропуская старшего внутрь. Тот тенью проскальзывает в помещение, осматриваясь, после чего удовлетворённо кивает: ничего не изменилось. За кассой сидит миловидная старушка, которая приветливо улыбается вошедшему парня. Тот тихо здоровается с ней, отходя от порога небольшого магазина и следуя глазами за духом, который перескакивает туда-сюда высматривая нужные ему товары. – Так, всё есть, - улыбается он, вновь кивая сам себе, а после, наконец, поворачивается к Хану, воодушевленно улыбаясь. - Попросишь у неё всё, что я скажу, хорошо. - он не услышал ответа, не увидел кивка или какого-то другого жеста, но по одним глазам понял, что парень с ним согласен. - Так, запоминай, сушёные жасмин и ромашка, листья мелиссы и герани, цветы бурачника. - тот сосредоточенно закусил губу и приблизился к кассе, за которой всё также стояла улыбающаяся женщина. – Здравствуйте, - повторил он приветствие громче, осторожно улыбаясь. - Можно мне сушёную ромашку, жасмин, мелиссу, герань и, как же его, бурачник, да, точно, цветы. – О, да, секунду, молодой человек, - кивнула старушка, доставая пакеты и рассыпая по ним травы с прилавка. - Вам листья или цветы? – Что? - не понял Хан, тут же тушуясь: не уж-то неправильно что-то сказал, он бегло глянул на Лино, но тот был абсолютно спокоен, умиленно улыбаясь, словно его настигли самые теплые воспоминания. – Мелисса и герань, разумеется, - ни капли не возмущаясь, пояснила продавщица. - Вам нужны цветы или листья этих растений? – А, простите, - неловко улыбнулся младший, не понимая, как сам с самого начала не сообразил. - Листья. – Хорошо, - кивнула женщина, отворачиваясь и продолжая собирать всё запрошенное, бормоча себе под нос наименования, дабы не забыть и не спутать. - Вот, - она поставила на прилавок перед парнем маленький пакетик с какой-то неброской эмблемкой, внутри которого лежали пакетики с травами. - С вас семь тысяч вон. – Конечно, - кивнул парень и, выудив из кармана несколько купюр, протянул их старушке. Та шустренько убрала деньги в кассу и с благодарностями улыбалась ему. - Молодой человек, постойте, - осмелилась она, когда Джисон уже подходил к двери. Он обернулся, встревоженно вглядываясь в женщину, словно стараясь разглядеть причину его остановки. Но та лишь немного помялась и меланхолично улыбнулась ему. - Простите мою грубость, просто вы второй, кто покупает такой набор. До этого у меня был один такой покупатель: молодой паренёк вроде вас, добрый такой и отзывчивый, он часто помогал мне здесь. Только вот, он давно уже перестал появляться в этом месте, скорее всего забыл или надоело, а может уехал куда-то. - старушка тяжело вздохнула, казалось, порываясь разрыдаться прямо сейчас от нахлынувших волной воспоминаний, когда Лино дёрнул его за рукав. – Скажи ей, что он не забыл и не устал от этого, просто не может прийти сейчас. - вкрадчиво прошептал он, смотря Хану прямо в глаза с надеждой, виной и скорбью. - Скажи, что сейчас у него есть кое-какие проблемы, но он обязательно вернётся, как только всё разрешится. - и Джисон понял, что Лино – тот самый человек. Которого не хватало этой женщине, который был опорой для неё. - Она осталась одна, - словно бы читая его мысли, рассказал дух. - У неё нет семьи и она потеряла дочь четыре года назад. Я был единственным, кто старался любить и заботиться о ней. – Я.. - слова комом застряли в горле. Он был растерян, растроган и искренне тронут. Было больно за эту женщину, за то, что ей пришлось пережить. Он подошёл ближе, аккуратно положив свою руку на чужую, в мелких морщинках, поглаживая мягкую кожу. Он сам едва ли не пустил слезу от чужой боли, задевшей его сердце. - Он не забыл о вас, он всё ещё любит и помнит вас. Просто с ним кое-что случилось, но он вернётся. Обязательно вернётся. - и не понятно, уговаривал ли он в этом только старушку или и себя тоже, потому хотелось видеть Лино не так, бледным и временами полупрозрачным, а живым, настоящим, теплым. Хан хватило и дня, чтобы понять, что старший до безумия нужен ему. – Спасибо, - кивает старушка, натянуто улыбаясь, с благодарностью быстро кивает и улыбается, украшая лицо добрыми морщинками. А в глазах влага. - Я не знаю, откуда ты знаешь его, - он несдержанно всхлипнула, - но спасибо, что рассказал мне об этом. Я надеюсь, что мальчик справится со всем, я буду молиться за его счастье. Спасибо, что позволил мне узнать... - она улыбнулась напоследок и отвернулась, усаживаясь в стоящее за прилавком кресло, пряча глаза в тканевом платке. – Я вернусь, обещаю, - сказал Лино, зная, что женщина его не слышит, едва слышно рвано вздохнув: ему это тоже давалось тяжело. – Я буду приходить ещё, - улыбается Хан, закусывая щеку, сжимая дрожащими пальцами пакет. - Обещаю. - его голос дрожит, и он тяжело сглатывает, бегая глазами туда-сюда не в силах удержать их на чем-то одном. - До свидания, - последнее, что он проронил, быстро скрываясь за дверью и оставляя старушку в одиночестве: ей это сейчас было нужно. И вот они снова идут по улице. Джисон, честно, даже не знает, куда бредёт, просто следует за призраком. Он смотрит лишь себе под ноги, стараясь отпустить все эти чувства. Голос Лино над ухом доносится до него сквозь пелену мыслей. – Я всегда приходил к ней за таким пакетиком, пока мог, - осторожно начинает он. - всегда одно и то же, это как традиция. Постепенно я стал оставлять ей что-нибудь вместе с оплатой, потому что брать больше она отказывалась, а я не знал, как иначе показать, что она важна. Потому стал приносить ей какие-нибудь подарки, приготовленные мной вкусняшки, решил помогать ей с уборкой и работой в магазинчике. Знаешь, это вроде как всё, что у неё есть. Вот так... - он вздохнул, чувствуя жжение в носу, но тут же отдергивая себя от желания заплакать. - Но я обязательно выберусь, стану вновь человек и приду к ней. Мы вместе придём к ней. Я обещаю, так и будет. - он обернулся, останавливаясь прямо перед застывшим Джисоном. На глазах того уже собрались крупицы влаги, ещё немного и перельётся через край. Призрак шагает ближе и сжимает чужие плечи в объятиях, прижимая чужую голову к своей груди. Поглаживает по волосам, по спине, по выпирающим позвонкам и ребрам, выводя круги или цветы. Шепчет что-то хорошее, доброе, ласковое на ухо. А Хан стоит как вкопанный, не в силах даже поднять руки и обнять в ответ. Утыкается носом в чужую грудь. Не сдерживая слез, тихо всхлипывает, сжимая руки в кулаки, отчего на ладонях расцветают луночки от ногтей. Шмыгает носом и стоит так, постепенно успокаиваясь под мерные мягкие поглаживаний по спине. Боль постепенно уходит, а на её месте расцветает нечто светлое и теплое. Что-то, чьё имя Джисон не хочет называть. Не хочет верить в это, потому что знает, что, если примет и откроет, это рано или поздно разобьёт его. Но стоя вот так, в объятиях Лино, отрицать хочется всё меньше и меньше. – Мы можем идти, - еле слышным шёпотом произносит он у самого чужого уха, чтобы никто из прохожих ненароком его не услышал. Тревога ушла, а тепло в груди от прикосновений этих морозных ладоней заставляет парня расплыться в лёгкой улыбке. Призрак кивает и ярко подбадривающе улыбается в ответ. Снова вплетается своей рукой в чужую и, удостоверившись, что младший пойдёт за ним, шагает в сторону ближайшего супермаркета. Уже на месте он перечисляет Хану продукты, которые обязательно следует прикупить, а тот послушно кладёт их в корзину, периодически разбавляя список старшего какими-то фразами, сказанными якобы в наушник. В перечень попадает всё, что только может лежать или стоять на полках магазина, но продукты оправданно нужные. Молоко, яйца, куриное филе, мука, картофель, лапша, рис, морковь, томаты, лук, цукини, салат, редис. От тыквы и баклажанов Джисон отказывается за не особенной любовью к этим продуктам. В список отказов так же идёт рыба, грибы и морская капуста. А вместо этого младший добавляет йогурт, арахисовую пасту и творог. В конце концов, они почти доходят до кассы, когда Лино резко окликает парня, заставляя того притормозить и вернуться к нему. – Хан-а, у тебя нет аллергии на мёд? – Нет, а что? - выдаёт тот озадаченно, совсем не понимая, к чему был этот вопрос. Вернее понимает, что это намекает на желание духа приобрести этот продукт, но вот смысл этого, как и причину, парень, к сожалению, не видит. – Тогда возьми маленькую баночку, - кивает старший, пальцем утыкаясь в крышечку нужной банки, но не поднимая, потому что летающая банка меда будет смотреться слишком для людей в супермаркете. - Он нужен для чая и выпечки, если мне придётся готовить что-то такое. Хан слабенько поджимает губы в понимающем жесте, ставит баночку в корзину и, наконец, идёт на выход. Продавщица окидывает его недоверчиво удивлённым взглядом, – обычно парень берёт только рамен и ветчину с хлебцами, иногда разбавляя это кофе и сахаром, а сегодняшний набор на привычный совсем не похож, – но пробивает продукты, вручает ему пакет и младший, оплатив все покупки и раскидав их в пакет, направляется на выход почти под руку со старшим. На улице Лино снова берёт его за руку, только в этот раз придерживая тяжёлый пакет с продуктами, – если бы он просто парил по воздуху это было бы странно, но помочь Джисону он всё равно должен был. И тот это действительно оценил, когда почувствовал, что пластиковые ручки больше не врезаются в его кожу режущим ощущением, а пакет в руке словно стал на несколько килограмм меньше, если и вовсе не весил столько же, сколько пакет с травами. Домой они явно спешат, потому что добираются они туда куда быстрее, чем когда выходили из дома. И причина на то у каждого своя. Лино торопится попасть на кухню и накормить хозяина квартиры чуть ли не первой нормальной едой за день, а Хан хочет поскорее скрыться от чужих глаз и спокойно поговорить со страшим обо всём и о чём угодно, потому что с ним было действительно хорошо. С ним и молчать было хорошо, но любопытство распирало, ведь они так мало знали друг о друге. А это весомая причина для того, чтобы вернуться домой и спокойно начать разговор, не страшась быть не так понятым или сумасшедшим. И вот, они уже сидят на кухне, болтая о всякой всячине. Вернее сидит только Хан, сложив руки на столе и перебирая салфетку в пальцах. А призрак крутится по кухне, расставляя все купленные продукты по полкам, попутно доставая разную посуду, по-хозяйски расставляя её на столешнице. – Как насчёт дакжима? - спрашивает он после, останавливаясь, чтобы взглянуть на младшего. Тот согласно кивнает, просияв глазами, – он уже и не помнит, когда ел нормальную домашнюю еду. Лино умиленно отворачивается, пряча глупую улыбку от прозорливых глазок-бусинок. Он принимается за готовку: моет и режет овощи, так мастерски орудуя ножом, что Хану думается, что его новый друг был раньше шефом в каком-нибудь ресторане. - Я позову, когда всё будет готово, так что можешь идти заниматься чем-то, - отзывается дух в перерывах между стуком лезвия о деревянную доску. – Я хочу посидеть с тобой тут, можно? - спрашивает Джисон тихо и умоляюще, словно не старший хозяйствует на его кухне, а он в гостях и просит разрешения остаться подольше. Голова подкидывает странную, но вполне логичную идею: Лино не может готовить, когда на него смотрят или ему это мешает. – Не спрашивай меня о таком, - тушуется тот, переключаясь на нарезку мяса. Он поджимает губы, понимая, что его предложение, должно быть, прозвучало грубо. В любом случае, это определенно не то, что он имел ввиду. - Это твоя квартира, и я бы попросил, если бы меня что-то не устраивало. Конечно, ты можешь остаться, если сам того захочешь. - он замолкает, и Хан почему-то тоже. Он следит за движениями чужих рук почти завороженно, ни на секунду не отвлекаясь. Лино, конечно, заметил интерес в чужом, прикованном к нему, взгляде и не сдерживал понимающую улыбку, не отрываясь от процесса. По комнате эхом разносились короткие постукивания ножа, шипела вода в маленькой кастрюльке, а масло шкварчало на сковороде. – Поговорим? Или я отвлекаю тебя этим? - начал младший, когда молчание стало понемногу напрягать. Дух вздохнул, и парень уже принял это за отказ, когда чужой голос раздался в шуме готовки. – Я же говорил, ты не должен спрашивать, - пробормотал он, орудуя лапаткой в сковороде, помешивая мясо и овощи. - Я не против поговорить с тобой. – Хорошо, - обрадованно закивал Джисон, чуть сдерживая себя от восторженного "ура", коим он обычно радовался успешными просьбами. - Тогда я хочу задать тебе вопрос. Кем ты работал до того, как случилось, ну, это? – Ой, ну, всё просто, - хмыкнул тот. - У меня своя танцевальная студия. Вообще, там три тренера: я, Юна и Чону, но я тренировался там куда чаще остальных. Знаешь, Ликс со своим парнем учились танцевать именно там. – Это так вы познакомились, да? - не сдерживая любопытства, уточняет парень. – Не совсем, - призрак мотает головой. - рассказать не могу, сам понимаешь. – Понимаю, - подтверждает парень, мысленно отвесив себе подзатыльник за свою торопливость, – Лино же обещал, что потом всё расскажет, значит надо просто ждать, а не пытаться выведать всё. – А ты? - спрашивает тот, добавляя в сковороду остатки порезанных овощей и отставляя кастрюльку с плиты, сливая воду. - Ты говорил: пишешь песни с Чаном и, кажется, Чанбином. Вы же записываете их, да? – Ага, - кивнул Хан, шмыгая носом. - Только вот в три голоса не слишком хорошо получается. Знаешь, некоторые песни требуют других тембров и других тонов, разных голосов в общем. Нам бы вокальных партий, а то у нас с этим накладно. Не то, чтобы мы в этом плохи, просто голоса повторяются слишком часто и звучит, как каша, однообразно одним словом. – Вам нужны вокалисты? - уточняет дух, не поворачиваясь от плиты. – Ну, вообще, да, было бы хорошо. - соглашается младший. - Ещё бы уговорить Феликса и Хёнджина, но я даже попытаться не могу, они отказываются. А так, можно было бы и песни записывать и хорео к ним ставить. – А я бы согласился, - хмыкнул старший, уменьшая огонь и закидывая лапшу в сковороду, накрывая ту крышкой. - У меня вокальные данные тоже есть, может не такие выдающиеся как у вас, но всё же. А ещё я двух парней знаю: молодые, но талантливые вокалисты, они у меня в студии танцам учились. Если хочешь, я бы мог связаться с ними, договориться о том, чтобы вместе работать над музыкой. Да и Феликса я бы уговорил. - он вздохнул, понимая, что сейчас это только слова. Пока он призрак это лишь глупые обещания, но он верит, что в этот раз у него получится вытащить себя: Джисон ему в этом поможет. - Когда я вернусь к жизни, я обязательно всё устрою, обещаю. - Хан на это только слабенько кивает и выдавливает благодарную улыбку. Когда он вернётся к жизни... А что тогда будет? Он просто забудет Джисона, возаращая привычный уклад? А парень снова останется один с попытками не думать о чудесном призраке, которого встретил однажды. Он желал Лино всего хорошего, но понимал, что отпустить его будет тяжёло. – Готово, - оповестил дух спустя пару минут, накладывая дакжим в тарелку. Он ставит её перед младшим и протягивает ему палочки. - Приятного аппетита. – Спасибо, - кивнул парень, принимаясь за еду. Он закидывает в рот первый кусочек, как бы на пробу, а после ещё и ещё. И вот он уже сидит, с набитыми щеками, миленько причмокивая и улыбаясь сквозь ритмичное жевание. - Это очень вкусно, хён. Безумно вкусно! - сыплет он, прежде чем снова набить щеки, а Лино лишь посмеивается, отводя взгляд. На его общей бледности были заметны порозовевшие уши. И Хан бы тоже увидел их, если бы не был занят поеданием своего недоужина-переобеда. – Я рад, - улыбается старший и отворачивается, чтобы поставить чайник. - Буду всегда теперь тебе готовить, - сообщает он и добавляет, прежде чем Джисон с набитыми ртом и возмущённо непонимающим изломом бровей успеет как-нибудь встрять. - Считай, это плата за то, что тебе теперь придется делить со мной квартиру, да и в целом терпеть меня в своей жизни почти сто процентов времени, - он смеётся, яркими полумесяцами глядя на озадаченное лицо младшего. А тот думает, что само появление духа в его жизни это не наказание, а скорее подарок судьбы. Сам он – вознаграждение, принесённое жизнью за все его тяжкие труды. И если бы Вселенная решила бы откупиться от него таким образом, то у неё без сомнений это получилось бы. Но сказать обо всём этом Хан, конечно, не осмелится, вероятно, никогда. – Хён, а тебе разве не нужно есть? - спрашивает он, когда тарелка пустеет. Дух оборачивается к нему, до этого шебурша пакетиками с травами над маленьким стеклянным чайничком. Тот тихо прыскает и Джисону кажется, что в одном этом звуке он слышит чужую немного горькую ухмылку. – Не-а, я не могу. – И ты не чувствуешь голода? – Почти нет. - старший мотает головой. – Почти? - парень вскидывает бровью, сверкая непониманием в больших глазах. – Правда хочешь знать? - тот уверенно кивает и Лино ничего не остаётся, кроме как рассказать. - Это немного личное, но я думаю это ничего, если ты не будешь искать и спрашивать об этом ничего у других. Мне нужно обещание. - и младший без промедления кивает, одними губами произнося "обещаю". Дух вздыхает, как бы собираясь с мыслями и думая, с чего ему стоит начать. - Врачи обеспечивают подачу питания и кислорода в организм. Знаешь, я ведь не совсем мертв и не совсем жив, потому что.. подключён к аппарату ИВЛ. Я, настоящий я, моё тело, - уточняет он. - в коме. И уже достаточно давно. Боюсь, как бы врачи не сдались и не отключили меня... Хоть некоторым и выделяется по несколько лет на поддержание жизни через все эти аппараты и приборы, медикаменты, но не всем так везёт... – Я... - Хан не знает, что сказать. Он чувствует себя ужасным от одной мысли об услышанном и о том, что хотел бы, чтобы Лино остался. Он уже тысячу раз пожалел о своих словах. Лучше уж пусть он очнётся, но никогда на свете больше не вспомнит Хана, но будет жив. Пусть вернёт себе свою счастливую жизнь. - Прости, я... - слёзы комком рвутся наружу от чужого горя и от того, что он заставил призрака рассказать ему об этом. Как же больно ему было от тех слов, которые он вынужден был говорить по глупой прихоти Джисона узнать, как только появилась возможность. - Мне очень жаль... - беспорядочные извинения градом сыплются с губ, а по щекам стекают горячие слёзы. Чувство вины в нём, кажется, достигает своего пика. И кто тянут его за язык? – Тише, ты же ни в чем не виноват, - шепчет старший в секунду преодолевая расстояние между ними и обнимает парня, утыкая голову того куда-то в свой живот, прижимая к себе и поглаживая по темным волосам. Хан, не сдерживая себя, цепляется за духа, крепко обвивая его таз руками и прижимаясь ближе, рыдая в чужую футболку и потираясь о неё лицом. Он вдыхает запах с чужой одежды и теперь отчётливо понимает, что это правда то, что он всегда ему напоминает – медикаменты. И от этого становится только тяжелее. Лино переходит руками к его плечам, подрагивающим от напряжения и частых рваных всхлипов. - Тише, маленький, не думай об этом, - направляет призрак, нежно оглаживая пальцем мокрые скулы, стирая слёзы и оставляя на их месте свой мертветский холодок. И Джисон правда старается не думать, не домысливать, хотя и получается у него скверно. - Всё будет хорошо, слышишь? - шепчет дух почти ему на ухо. - Не думай об этом сейчас, просто не думай, хорошо? - и Хан дрожаще кивает, громко шмыгая носом и подавляя рвущийся наружу всхлип. Лино мягко гладит по спине, выводя на ней успокаивающий узор. - Ты не должен беспокоиться обо мне, ладно? – Почему? - давит из себя младший, находя в себе силы оторваться от призрачного тела и заглянуть в полные света, уже почти родного, глаза. Он не понимает. Правда не понимает. – Потому что со мной всё будет хорошо, - вздыхает он и мимолётно слабо, с невероятной тоской и надеждой, словно пытаясь убедить в этом их обоих, улыбается, прежде чем вновь переместить ладонь на чужую макушку и прижать с себе, поглаживая. - Я обещаю, поверь мне. - и он надеется, что в этот раз правда сможет. Потому что устал от этого. Потому что скоро отчается. Потому что замучался видеть слезы и грусть на лицах дорогих ему людей. Потому что его жизнь не может оборваться вот так. Потому что не хочет больше оставлять этого мальчишку одного. – Верю, - шепчет Джисон и приглушённо смеётся, чувствуя холодные пальцы, стирающие слезы с его лица. И он действительно хочет верить в это. Хочет верить ему. Всегда верить ему. Они проводят ещё с десяток минут в тишине и объятиях друг друга, и это действует лучше любого лекарства. Это ощущается так хорошо, так приятно. Но вот Лино отстраняется и отходит к столешнице, потрепав младшего по волосам и устраивая в них полный беспорядок. – Я заварю тебе чай, - он заливает в стеклянный чайничек кипяток и снова поворачивается к Джисону. - Хочешь пойти в комнату? - Тот кивает, благодарно и слегка неловко улыбаясь. Но не встаёт и не идёт никуда, лишь смотрит за старшим, всё также стоящим у столешницы и вглядываясь в уличный пейзаж. За окном темнело, небо понемногу выбирало в себя сумрачную тьму, солнце закатывалось за горизонт где-то с другой стороны, – из окна теперь уже, временно, их общей квартиры не было видно, – лишь яркая кромка и отражения в здания напротив оголяли, обличали закатные лучи. А вот ночной город загорается всевозможными огнями: фарами авто, фонарным столбами, неоновыми вывесками и подсвеченными афишами. Красиво. - Можешь идти, я принесу. - заботливо говорит старший, думая, что Хан наверняка хотел бы заняться чем-то важным. Но тот мотает головой и мило улыбается. – Я хочу остаться с тобой, - он блаженно закрывает глаза, опираясь руками на стул меж своих ног и наклоняясь чуть вперёд. Улыбка не сходит с его лица, расслабленно потягивая уголки мягких губ вверх. А дух и не возражает. Улыбается в ответ, даже не смотря на то, что его улыбка останется незамеченной. Особенно потому что она останется незамеченной. Сдерживает себя от порыва обхватить очаровательно пухлые щёчки руками, огладить нежную кожу и чуть-чуть оттянуть, помять, они наверняка приятные на ощупь. Ну, точно бельчонок. Чай вскоре готов: старший наливает его в кружку, заботливо оставляет сахарницу рядом, но настоятельно рекомендует, просит попробовать сначала без сахара. А младший действительно пробует и приходит в неподдельный восторг. Потому что это невероятно вкусно, необычно, но по-своему привлекательно. И действительно успокаивающе, правда Хан так и не понял, был ли это действительно только чай, или всё дело в милом призраке рядом. Они ещё долго сидели так, Джисон на краю своей кровати с кружкой в руках и Лино напротив на диване. И разговаривали обо всем на свете. На душе было удивительно легко и непринужденно. Так хорошо, тепло в груди. Так по-родному забыто. Как призрак и говорил, он плотно въелся в жизнь парня, проводя с ним невероятно огромное количество времени. Они узнали друг о друге многое за это время, сблизились, невероятно сблизились. Дух, как и обещал, готовил для парня и заваривал ему чай, а тот каждый раз, как первый, восхищался его талантом к готовке. Они вместе гуляли, ходили по магазинам, пару раз призрак даже следовал с парнем на подработку. Его тогда, конечно, жутко взбесило отношение к младшему некоторых посетителей, но сделать он ничего не мог, как никак, а он всё ещё бестелесный фантом. Но признаться, было приятно, что за него заступались. Хан действительно чувствовал себя легче рядом с ним, он дарил ему нереальный комфорт и уют, чувство нужности кому-то, возможно. Хён был тем, кто всегда был рядом, выслушивал и поддерживал, несколько раз он помогал парню остановить истерику, после чего они долго-долго говорили по душам. Совсем скоро Джисон начал ловить себя на том, что краснеет на уже обыкновенные слова или действия старшего, а после и на мыслях о нем. Тогда он понял, что сильно влип. Потому что влюбиться в призрака – это чистого вида катастрофа. Дело было даже не в том, что в реальности, – той самой, в которой Лино может, наконец, очнуться от комы, – они друг для друга совсем чужие люди. Нет, дело было в его страхе. В старшем его подкупила далеко не столько внешность, –хотя она безусловно была превосходна и, по скромному мнению Хана, произведением искусства, – сколько доброта и искренность, с какой дух всегда к нему относился. Потому Джисон боялся, что после признания старший перестанет смотреть на него так, что возненавидит, почувствует отвращение и призрение к нему. Уж лучше жить с неразделёнными, спрятанными глубоко внутри, чувствами, чем быть отвергнутым и ненавидимым человеком, в котором он души не чает, ради которого он бы пошёл на что угодно, сделал бы что угодно, без которого он несчастен до беспамятства. Но долго скрывать свои чувства у младшего не вышло: он вел себя странней обычного, был сам не свой, и, конечно, внимательный и заботливый Лино это заметил. Он спросил случилось ли что-нибудь и всё ли в норме, но Хан не сдержался, вывалив на него всё и терпеливо ожидая расплаты. Но ничего не произошло, призрак по-прежнему улыбался ему, светился глазами-лучиками, а после сделал нечто невообразимое. Такого лёгкого и трепетного поцелуя у Джисона ещё не было. Это без прикрас было самым лучшим ощущением, которое он только испытал за свою жизнь. Счастье тогда наполнило его лёгкие, заменило кислород и текло по венам вместо крови. Парень считал себя самым счастливым человеком на планете. И жизнь их с тех пор стала только красочнее. Они часто обнимались, теперь уже не чувствуя неловкого чувства неправильности: обниматься с любимым человеком никогда не может быть неправильным. Поцелуи быстро влились в их жизнь, расцветая ландышами в их душах. Им было как никогда хорошо друг с другом. За вечерами с кружкой ароматного чая на подоконнике кухни. И за гитарой и тихим голосом Джисона, напевающим какую-то из своих песен. За букетами из ромашек и цветами, которыми старший постоянно одаривал его, стоит им пойти гулять. И за утренними улыбками, когда оба взъерошенные и заспанные, но всё такие же любимые. За сцепленными ладошками и переплетёнными пальцами. И за милым лепетом Лино с очередной кошкой на улице, которая почему-то тоже его видят, – вообще все животные видят, может, потому что в них иногда куда больше, чем в людях, – когда он просто не может остановиться и пройти мимо, не погладив пушистика по голове и не накормив его, не без помощи Джисона, разумеется. За приглушённым шёпотом старшего, бесконечно заваливающего Хана комплиментами и поглаживающего чужие щёки. И за объятиями младшего со спины, пока дух готовит что-то, и поцелуями со стороны того, стоит только парню коснуться губами его шеи, – что поделать, он слишком любит так делать, до макушки ведь не дотягивается. Всегда, в конце концов, всегда. Но каждому "всегда", как ни противоречиво, рано или поздно приходит конец. Так случилось и в этот раз. Потому что окрылённый чувством любви, Хан всё-таки проболтался Феликсу о том, что видит призрака. Рассказал о том, что симпатичный парень однажды появился в его квартире и с тех пор никогда не оставлял парня одного, буквально заменил ему дом, стал его счастьем и облегчением. Он искренне надеялся услышать от друга поздравления или узнать, что тот хотя бы поверил ему, но Ли не на шутку испугался. Он стал без устали твердить Джисону что-то про болезнь, галлюцинации и расстройство, про то, что нужно делать что-то, корил парня за то, что тот не сказал раньше и запустил ситуацию до такой степени. Он самолично записал младшего на прием к психиатру и чуть ли не силой приволок его в кабинет на осмотр, клещами тянул из него все те слова про красавчика-призрака, что когда-то он говорил ему с большим энтузиазмом и безграничной радостью. А врач поставил твердый и уверенный диагноз: нарколепсия, – он посчитал часть его истории о том, что за разговорами с Лино он мог засидеться чуть ли не до утра, это просто расстройство сна. Назначил какие-то ксантины, а Феликс тщательно следил, чтобы тот постоянно их пил. Он же покупал их, всё время растрачивая на это собственные деньги. И много плакал по непонятным для Хана причинам. Он буквально заводил истерику, если тот отказывался принимать препараты. И это было одной из тех поводов, по которым он действительно пил лекарства. Ещё один появился в его голове совершенно неожиданно и невероятно обидно, даже болезненно. От причитаний Феликса сомнения пробрались и в его мозг. Постоянные разглагольствования привели к тому, что и сам Джисон начал задумываться над реальностью происходящего. Он принимал таблетки, чувствуя себя постепенно всё хуже. Он всё время уставал, хоть ничего толком и не делал, голова неумолимо болела, гудела, выла, скрипела, пульсировала, в ушах поминутно стоял звон или противный, пробивающий на мурашки, писк. Временами его тошнило, конечности отнимались, он просто не чувствовал их, а всё тело почти постоянно отекало, тяжелело, словно не его. В глазах всё чаще плыло, но Хан уже не различал этого, потому что часто предпочитал держать глаза закрытыми: они были красными и быстро сохли, стоило только их открыть, как уже хотелось плакать. Но самое ужасное, что дух никуда не делся. Лино, его Лино, всё ещё лежал с ним в одной кровати и обнимал, прижимал к себе и гладил по спине, помогая парню заснуть, целовал его щеки, нос, тёрся щекой о чужую шею и ключицы, касался губами нежно-нежно. А парню плакать хочется от этого всего. Потому что он хочет верить в это. Хочет. Правда хочет. Но мозг вечно подкидывает мысль о том, что призрак, его любимый призрак, на самом деле просто плод его фантазии, галлюцинация, созданная его подсознанием, чтобы вывести его из режима автономного существования. Этакий свет во тьме. Когда становится слишком больно, слишком грустно, слишком одиноко, мозг создаёт фантом, – человека, который вытолкнет из состояния вечной апатии и летаргии. Такие иллюзии обычно либо исчезают сами постепенно, стоит состоянию сурка исчезнуть, либо признаются в своем отсутствии в реальности "хозяину" и исчезают мгновенно. И хоть ни того, ни другого не происходит, Джисон всё равно боится, что это правда. В отсутствие у себя расстройства он, конечно, уверен на все сто, но почему-то всё равно боится, что ксантины подействуют и дух исчезнет. Но тот всё ещё был на месте, что и радовало, и колечило единовременно. – Хан-а, нам с тобой нужно серьезно поговорить. - сказал Лино однажды, в край утомившмсь тем, что его любимый человек изводит свой организм снова, на этот раз медикаментами, которые всё равно не дают никакого эффекта. И ведь уже сам: Феликс больше не приходит, лишь звонит раз в пару дней. А у Хана сердце в пятки ушло. "Вот оно" - пронеслось в голове и внутри всё болезненно сжалось. Он не может всё сейчас потерять. Только не его. Что угодно, только не его. Кишки словно скрутило узлом, а лёгкие вывернуло наружу, выпустив весь воздух наружу. Тело само собой отдаётся тремору, а сухие глаза покрываются слезным одеялом даже пока закрыты. И Лино видит это. Всё видит. И на душе у него от этой картины кошки скребут. Тянет выть, колет, режет, ноет. Он не хочет видеть своего мальчика в таком состоянии. Хочет видеть лишь улыбку на его лице, видеть его здорового и счастливого, забрать все его страдания и беды себе, защитить от всего и ото всех. – Иди ко мне, Сон-и, - он вытягивает руки вперёд, и Хан покорно подаётся ближе, падая в чужие объятия. Старший гладит его по спине, зарывается носом в темные волосы. - Прекрати это, пожалуйста, - приглушённо, почти задушенно, просит, почти молит, он, чувствуя, как к глазам подступает влага. Но он должен держать себя в руках, кто если не он будет опорой Джисону? Ему нельзя расклеиваться. Не сейчас, когда-нибудь потом. - Прекрати пить эти таблетки, ты только вредишь себе. Я не исчезну от них, и мы оба это знаем... Ты это знаешь... Поэтому прошу, прекрати это, я не могу больше видеть тебя таким.. таким... - сдержать всхлип не получается, поэтому он давит его куда-то в чужую макушку, надеясь оставить это незамеченным. А парень замечает, но ничего не говорит. Потому что понимает, что это лишнее. Потому что сам уже давно не сдержался, бесстыдно беззвучно рыдая в чужих руках, утыкаясь горячим мокрым носом в чужую шею. Но это не беспокоит обоих. Потому что обоим это кажется нужным. - Я понимаю твои страхи, Хан-и. - он должен всё это закончить. Давно должен был. Но боялся. Струсил, когда подходящий момент был, не захотел, испугался, а теперь осталось совсем немного. Ещё чуть-чуть и будет совсем поздно. Но может ли это подождать ещё капельку? Он не уверен, что да, но сделать это сейчас не сможет ни за что на свете. Он не сможет уйти сейчас. Не сможет уйти, когда он нужен своему Сон-и. - Но я останусь. - он боится слова "навсегда". Потому что ему всё равно придется исчезнуть. Ненадолго и он обещает себе, что после этого не отпустит бельчонка никогда. Ни за какие богатства. И будет рядом с ним всегда-всегда, не отпустит ни на секунду. - Я не уйду, не исчезну, не покину тебя... Перестань изводить свой организм, маленький, пожалуйста... Пообещай мне, Сон-и... Пожалуйста, пообещай мне, что больше не будешь причинять себе вред... – Обещаю, - шепчет младший, сильнее сжимая руки в кольце на чужой шее и ведёт носом по чужой ключице и поднимает покрасневшие мокрые глаза на призрака, смотрит через чужие лунные омуты прямо в чужую душу. - Обещаю, если ты обещаешь, что не бросишь меня... – Обещаю, - без колебаний шепчет Лино и нежно целует чужие губы. Совсем лёгкий, невинный поцелуй, не выражающий ничего кроме безграничной любви, тоски и преданности. Словно он пытается передать, отдать, подарить всю свою любовь через этот поцелуй. Словно пытается оставить на этих губах частичку своей души. - Никогда не брошу... - и он знает, что это чистая правда. Знает, что не сможет уйти навсегда, постоянно возвращаясь и возвращаясь к нему, даже если попытается. А он не хочет пытаться. Он знает, что покинуть младшего всё равно придется, но обещает сам себе, что это ненадолго, что он вернётся сразу, как только сможет самостоятельно дышать. Этот парень будет первым глотком кислорода, первым сказанным словом, первой мыслью в его голове. Джисон правда перестаёт пить ксантины, с тяжёлым сердцем врёт Феликсу, что продолжает курс и что ему намного легче, что он больше никого не видит, нормально спит и функционирует. И это отчасти правда: он довольно скоро восстанавливается после ненужных медикаментов. Его больше не тошнит, ничего не затрудняет его дыхание, а голова больше не изнывает, мучимая высоким давлением, зрение тоже вернулось в норму, отеки спали. И Лино это не может не радовать: его физическое состояние вернулось в норму. Моральное лишь сдвинулось с отметки "ужасно, отвратительно, хочется помереть" на лояльную "терпимо и почти хорошо". И старший понимал, что это из-за него. Потому что младшему было тяжело врать друзьям. Потому что его мучала совесть. И мучали страхи. Он верил Лино, всегда верил. Просто он всё ещё призрак. Просто он всё ещё может уйти, не по своей прихоти, просто исчезнуть. Просто он всё ещё обещает то, что не может исполнить, пока не вернётся его тело. А что, если оно никогда не вернётся? Что, если однажды его отключат от ИВЛ и тот его фантомный образ просто отправится на небеса, ведь больше ничто не будет держать его, ведь у него больше не будет способа выжить, не будет способа вернуться? Это волновало, беспокоило, убивало в нем всю уверенность, как бы он не старался не думать об этом. А Лино ведь не глупый, всё понимает. И это терзает и его. Он понимает, что должен. Сейчас или никогда. – Хан-и, нам нужно сделать кое-что, - начинает он, пока Джисон сидит в его объятиях и сжимает его ладошку в своей. Тот тут же оборачивается, недоверчиво непонимающе моргает, хлопая пушистыми ресницами, заглядывает в лунные глаза, стараясь понять всё: причину, повод, действие. Лино старается не подавать виду. - Ты же помнишь своё обещание? - он сглатывает, стараясь сделать это как можно тише и незаметнее, но кадык всё равно заметно дёргается. Младший немного напрягается, полностью разворачивается к нему лицом и кивает с поджатыми от непонимания губами. - Ты не должен нарушать его ни за что на свете, хорошо? - снова кивок. - Что бы не случилось, маленький, обещай мне, ладно? - и снова. Хан не может выдавить не слова, боясь, что вот-вот подтвердятся все его самые страшные опасения. - Мне нужно чтобы ты сделал кое-что для меня. – Что угодно, - тут же подорвался парень, будто пугаясь, что от этого зависят их отношения. – Стой, - руки духа ложатся на чужие плечи, чуть сжимая и поглаживая. - Обещай, что не передумаешь. – Обещаю, - без раздумий кивает младший, сжимая руки в кулачки. - Я сделаю для тебя всё что угодно, хён. - твердо заявляет он, а Лино чувствует, что теперь ему хочется плакать. Малыш-бельчонок даже не знает, что ему предстоит сотворить и что ему предстоит испытать. И от этого больно. Словно заранее больно. – Я знаю, малыш, я знаю, - он укладывает руку на чужую макушку и перебирает пряди, стараясь успокоиться и собраться. Он знает, что расстаться придётся, и знает, что расставание будет совсем недолгим, но уже скучает, безумно скучает. Ему даже за один день будет не хватать милого Хан Джисона под боком. Целомудренно целует в лоб, задерживаясь настолько долго, что, кажется, вечность проходит быстрее, чем это касание. Осторожно отодвигает парня со своих колен и встаёт, вытягивая руки перед собой, чтобы взяться за руки с любимым. Тот послушно кладёт ладошки в чужие, тут же сцепляя их, и едва улыбается этому жесту, тоже подрываясь с места. Они просто стоят в центре небольшой комнаты, держат друг друга за руки и смотрят точно друг другу в глаза. Хан не решается спросить что-либо, разорвать пузырь тишины своим голосом. Лино подаётся вперёд, целует чужие щёки, нос, подбородок, обводит бабочками линию скул, спускается с поцелуями по шее, целует адамово яблоко и возращается выше, снова заглядывая в чужие беспокойные глаза, наконец, одаривая поцелуями губы. Словно золотым дождем, он осыпает чужие чуть пухлые губы едва влажными следами, стараясь зацеловать, запомнить, впитать каждый их миллиметр. – Оттолкни меня, милый, - шепчет он в самое ухо, опаляя дыханием чужую чуть влажную щеку, и расцеляет их ладони. – Что? - тут же восклицает Хан, округляя глаза и вытягивая лицо. Он пытается вновь вплести свои пальцы в чужие, но Лино лишь стискивает ладони. Он всё решил, он больше не может так. – Ты должен оттолкнуть меня, малыш, - он терпеливо повторяет, натягивая на лицо слабенькую ободряющую улыбку и кивает, прикрывая глаза. - Толкни меня так сильно, как только можешь, солнце. Это всё, о чем я прошу. - и Джисон хоть и не понимает, что именно это значит, но чувствует, что что-то нехорошее. Но поддается. Потому что обещал. И не кому-то обещал, а своему хёну, человеку, которого он любит до трясущихся коленок и крыльев за спиной. Он подаётся вперёд и зажмуривается, касаясь чужих губ своими, как бы извиняясь за всё, что сделает после. И отталкивает. Толкает он себя с силой, которую только может выдавить из себя по отношению к любимому человеку. Распахивает глаза, тут же следя за происходящим. Лино медленно тухнет, кажется, распадаясь на крошечную пыль, которая даже до пола не долетает, растворяясь в воздухе. Он улыбается, чувствуя, что больше не владеет своим тело, не может двигаться, только улыбаться. Ему с трудом даются слова. – Помни наш разговор, Сон-и, слышишь? Ты должен помнить об этом. Я ведь не бросаю тебя, чаги-я... Спасибо тебе за всё то, что ты сделал для меня. Я всегда буду с тобой, просто помни этот разговор, бельчонок Джисон-и, - и он исчезает, окончательно растворяясь в воздухе, пока Хан старается ухватиться за него в последний момент. Но на его руку капает лишь несколько маленьких слезинок. Последнее, что он видел – добрая улыбка Лино. Слёзы сами катятся по щекам, жгут кожу словно раскалённая лава. Он сжимает кулаки до побеления в костяшках и ярких вмятин на ладонях, судорожно бьётся о пол, колотит его руками, падая в него головой. Как он мог это допустить? Почему всё произошло так быстро? Почему всё произошло так? Почему? Почему? Почему? Лино же обещал, что не покинет его. Он что соврал? Почему он бросил его здесь одного? Снова одного. Джисон разбивается в слезах на полу, заходят в истощенном вое, срывает голос, но уже плевать. Потому что хёна больше нет рядом. Тело пробивает дрожь, и становится дурно. Так ужасно, что хочется вытошнить из себя все органы. Вдохнуть не получалось, словно его душат, и он задыхается, заходясь в очередном истеричном вскрике. Сердце ноет, трескается, крошится на куски, разбивает само себя о стенки рёберной клетки, ломая его кости. В голове лишь звон, а перед глазами, скрытыми пеленой слез и кроваво-красными от лопнувших капилляров, всё ещё образ Лино, благодарно глядящего на него. Хочется выцарапать себе глаза, чтобы больше не видет этой картинки. Потому что это обман. Тот Лино, которого он знал, любил, которому верил, он ушёл. Оставив Хана одного, но почему-то он не ненавидит его за это. Наоборот. Чувства охватывают его, заставляют ощутить острую нужду в чужих прикосновениях, в чужом голосе и чужих руках на его спине. Его мир буквально рухнул без этого, всего этого и даже большего, потому что Лино представлялся в его глазах абсолютно всем, всей вселенной. Джисон чувствует острую необходимость в физическим ощущениям, остро желая подбить этим свою душевную боль. Царапает ногтями собственные предплечья, словно стараясь содрать с себя кожу, неприятное жжение ничуть не трезвит, от него только больше ведёт. Он тянется руками к лицу, впивается под глазами ногтями до красных полумесяцев и уже почти тянет пальцы вниз, полосуя собственное лицо, когда в голове снова возникает образ Лино, твердязий свою последнюю речь. Он же обещал. Хан измученно падает вниз, разваливаясь бесформенным мешком по полу, не чувствуя буквально ничего, кроме нескончаемой острой боли в груди, где находится его заколотое осколками сердце. Всё, что он может это рыдать и рыдать, вновь и вновь срываясь на крики и страдальческий вой, как только удается сделать хоть небольшой вдох. Он чувствует себя оставленным и опустошенным. Его истерика не проходит и к утру и не унимается до следующего дня. Слёзы больше не текут по щекам, а из дрожащих губ изредка выпадают сухие всхлипы. Он чувствует только боль и разочарование. В себе, в первую очередь. Потому что повёлся, потому что поверил, потому что доверился. Открыл душу и потерял всё. Счастье, да что там, жизнь, Лино был для него всем в мире, он был его миром. И он ушёл, как земля из-под ног, заставляя снова падать. Разбиваться в отчаянных попытках отпустить. Но они ведь даже не попрощались... Их последний разговор – это всё, что Лино оставил ему на память. А за этим следом тянулись вагоны-воспоминания, нагоняя ни один круг в его голове. Та трещала, казалось, грозясь расколоть его черепушку на части. Живот крутило от голода и морального истощения, выворачивало наизнанку. А в душе теплилась забитой пылинкой надежда на то, что старший всё-таки вернётся. Его слова вспоминались, раз за разом крутились в мозгу, текти по венам, растворившись в крови, казалось, его слова – всё, что у Хана осталось. Он обещал. Обещал, что никогда не навредит себе. Не навредит, если Лино не бросит его. И вроде бы всё, но он всё равно исполнял своё обещание. Может, из надежды, что Лино увидит это и вернётся? Может, Вселенная хоть раз за всю его жизнь сжалится над ним? Он старательно запихивал в себя еду, – ту, что осталась после призрака в холодильнике, наверняка всё ещё невероятно вкусную, но без её создателя это не имело такого смысла, – не чувствуя её вкуса или запаха. Как старался есть, так и старался спать. После суток на полу он всё же перебрался на кровать и правда пытался хоть немного поспать. Но было тщетно, потому что без Лино он не привык. Он обнимал лавандовый плед, которым старший любил укрываться, утыкался в него носом в надежде почувствовать не нём чужой запах, но всё бесполезно – призраки не оставляют запахов. И это порождало новую бесслезную истерику. День или ночь больше не имело значения, шторы были задернуты всегда с того самого вечера. Он не знал, сколько времени прошло, понимал лишь, что больше двух дней. Хан успел поссориться с хозяйкой квартиры, так что так сказала ему съехать: на него и так жаловались соседи, так он ещё и скандал устроил. Времени дала ему до конца недели, чтобы вещи свои забрал и кинул ключ в почтовый ящик, навсегда покинув эту квартиру. А Джисон в общем-то и не против, ему всё равно. Потому что эти стены были ему домом только тогда, когда Лино был здесь. Потому что он был его домом, тем, к чему хотелось возвращаться снова и снова. Сейчас осталась лишь коробка, давящая своими стенками ещё хуже, чем раньше, когда они с Лино были не знакомы, а Хан страдал от апатии. Сейчас хотелось только одного: чтобы Лино вернулся, чтобы любовь вернулась. В какой-то момент в голове снова зазвенело, зажужжало, затрещало и до Джисона долго доходило, почему же этот шум отдаёт какой-то мелодией. Его телефон разрывался от звонков, но он был просто не в силах встать с кровати и поднять трубку. Потому что придется притворяться. Потому что никто не поймёт причину его грусти. Потому что теперь уже не может быть как раньше. Но звук не прекращался, телефон не унимаясь трезвонил на столе, когда в очередной вибрации упал, заставив Хана крупно вздрогнуть. Это продолжалось уже несколько часов, если только он окончательно не потерял счёт времени. Поэтому он выхватил смартфон с пола и, всё же разлепив глаза, проверил звонок. Феликс. Они с Хёнджином назвонили ему больше трёх сотен пропущенных. И где-то в подсознании загорается вопрос. Что-то случилось? Если бы они звонили просто так, они бы уже давно наведались сами, даже выбили бы дверь, если бы Хан не открыл её, чтобы проверить всё ли с ним в порядке. Значит у них действительно что-то стряслось и им нужен это разговор. И в следующий раз он обещает, что ответит. А телефон трезвонит снова. Хан пару раз рвано вдыхает, думая, что голос скорее всего ужасно охрип, и поднимает трубку, поднося смартфон к уху. – Алло? - собственный голос пугает своим шипением даже самого парня. Феликс по ту сторону плачет, чуть не навзрыд и не сразу говорит с Ханом, судорожно сообщая кому-то рядом, что он, наконец-то, ответил. – Джисон, прошу, можешь приехать, пожалуйста. Мы в центральном госпитале, - его голос ломается и он рвано шмыгает носом. - Минхо... Он зовёт тебя... Прошу, ты нужен ему, - он кажется и сам не понимает почему, зачем и каким образом, но просит. Просто просит, потому что состояние брата, наконец, стало лучше, но он почему-то не видит радости в его лице. Старший без конца и края просит позвать Джисона, Хан Джисона. Хан и сам ничего не понимает, где-то на подкорке возникает мысль, что это что-то значит, но он даже ответить не может. Откуда кто-то знает его и зачем зовёт? Всё проясняется, когда в трубке слышится шорох, а затем раздаётся слабый хриплый, шипящий через слово, голос. - Хан-и, милый, маленький мой, ты слышишь меня? - родной. Любимый. Знакомый и необходимый будто воздух голос зовёт его и слёзы ручьями хлещут из глаз. Лино, его Лино. Он там, по ту сторону экрана, и он ждёт его. Он не забыл. Он не бросил. - Джисон-и... - его голос срывается в кашле, а Хан обхватывает телефон обоими руками, прижимает его ближе, словно надеясь пройти сквозь него и оказаться там, рядом с ним. – Да, я здесь, хён, здесь... - выдаёт он так громко, насколько ему позволяет голос. Всхлипы смешиваются с попытками сказать ещё хоть слово. - Я сейчас прийду, ладно? Будь на месте, хён, хорошо? - он громко шмыгает носом и отчаянно стирает набегающие вновь и вновь слёзы, не переставая дрожаще улыбаться. – Конечно, Сон-и, - сипит Минхо в трубку и Хан клянётся, что он тоже сейчас улыбается. - Палата тридцать три. - Хан теряется в бесконечном "сейчас", повторяя его раз за разом, и не прощаясь сбрасывает звонок. Даже не переодеваясь, в тех же домашних спортивках и тонкой футболке, что носил последние несколько дней, он натягивает кроссовки, кидает телефон в карман и выскакивает за дверь, даже не заботясь о том, чтобы закрыть квартиру: хозяйка всё равно обещала прийти совсем скоро, на днях как она говорила, так что она присмотрит, всё равно скоро съедет. Он бежит со всех ног, не замечая ничего на своём пути, чуть не сбивая пару прохожих. Совсем задыхается, пробегая без остановки весь путь до госпиталя. Слёзы всё также сыплются из глаз, а с лица не сползает глупая, полная надежды и нетерпения, улыбка. Наверное, сейчас он выглядит как идиот, да и плевать, если быть честным. Сейчас на всё плевать. Сейчас ничего не существует. Есть только они вдвоем на весь чёртов мир. Он чуть не калечит медсестру, пока спрашивает у неё, где найти нужную палату, потому что сильно нервничает и в нетерпении чуть не трясёт её за плечи, будто это поможет ей быстрее понять, что ему вообще нужно. И вот он, наконец, у двери, на белизне которой строгим черным шрифтом красуется номерная табличка. Он переводит дыхание, дико волнуясь их первой реальной встрече, утирает слёзы и машет руками, дабы опухлость и красный цвет лица хоть немного сошли. Он счастлив, невероятно счастлив сейчас. Хан врывается в палату без стука, словно он точно никому здесь не помешает. Внутри у койки сидят в объятиях друг друга Феликс и Хёнджин со слезами на глазах и лёгкими улыбками. Они подскакивают, стоит им только увидеть парня. Но он, кажется, не замечает их. Он вообще ничего не замечает вокруг. Перед глазами только он. Лино. Он мчится со всех ног, снова не сдерживая себя и заходясь в рыданиях, подлетая к кровати. На больничной койке лежит, окружённый аппаратурой и стоящей одиноко рядом капельницей, он. Лино, который оказался Минхо. Но это совсем не важно. Потому что это его Минхо. Его Минхо лежит, оперевшись спиной на подушку, укутанный в белую больничную простынь, и улыбается ему. По-доброму, мягко, нежно. С любовью. Он тоже не сдерживает слёз и тянет слабые руки к Джисону, стараясь прижать его к себе, что выходит хорошо лишь потому что тот сам жмётся так близко, как это только возможно. – Джисон-и, маленький мой, - выдыхает он в чужую макушку, оглаживая чужую спину сквозь тонкую ткань и жмурясь, не удерживая рваного всхлипа. Хан прижимается сильнее, стискивая грубую ткань больничной рубашки в кулачках и несдержанно плачет, осыпая белую ткань на чужой груди крупными солёными каплями. Он больше никуда его не отпустит. Никогда. Ни за что. – Хён... - вздыхает он между дрожащими всхлипами, слова застревают в глотке, так и не выходя на свет. Тот осторожно поглаживает чужую спину всё теми же успокаивающими цветами, что и тогда. Аккуратно кивает Феликсу в немой просьбе и благодарно улыбается, когда тот тянет Хвана за собой и скрывается за дверью. Они остаются одни. Вдвоём. Только вдвоем. Только друг для друга. – Я здесь, Хан-и, - шепчет он и мягко касается чужого лица руками, оглаживая нежную кожу подушечками пальцев. Джисон слегка улыбается, потому что чувствует всё то же тепло в груди, как и раньше, как и всегда рядом со старшим, но теперь и его ладони тоже тёплые. Весь он теплый и живой, такой нужный, такой родной, пахнущий медикаментами и совсем чуточку горчинкой пота. Любимый. - Я больше никуда от тебя не уйду, обещаю... - снова шепчет он, прижимаясь тёплыми сухими губами к чужому лицу: скулам, мокрым от слез, маленькому носику, чуть влажному от пота лбу, по очереди в уголки губ, аккуратно в самый подбородок, стирая маленькую слезинку, и, наконец, задерживается лёгким поцелуем на маленькой родинке на щеке. Хан слегка хихикает от щекочащих чужих губ и тяжёлого дыхания по коже. На лице тут же расцветает улыбка. – Я люблю тебя, - само срывается с губ и кажется самым нужным, самым необходимым. Он робко тянется к чужим губам, перемещая руки с груди на чужие плечи, и закрывает глаза. Чужие губы немного колючие, но это даже приятно, а чужие руки на его щеках безумно правильно лежат. И так тепло. Поцелуй нежный, будто детский, но долгий, многострадальный. Отрываться друг от друга не хочется ни на секунду, хочется всегда быть близко, держаться рядом, ухватившись друг за друга. – Я тоже люблю тебя, малыш, - шепчет Минхо в самые губы. Смотрит в глаза напротив. Ловит в них каждую эмоцию, каждую сверкающую частичку. Переводит ладони на чужие плечи, ведёт пальцами по предплечьям и удивляется неглубоким красноватым буравкам. - Сон-и... - он вглядывается в чужие руки, боясь увидеть что-то похуже. И злится, злится на себя за то, что позволил этому случиться. Джисон смотрит виноват, губы поджимает и кусает щеку. – Я... - он не может сказать ни слова, просто снова хочется начать плакать. Потому что он не смог, потому что не сдержал слова. – Мне жаль, я... – Прости меня, - перебивает старший, поглаживая тёплыми ладонями следы на чужих руках. Подносит их к лицу и с осторожностью очерчивает полоски губами, словно пытаясь впитать их с чужой кожи. - Я не должен был делать это так, не объяснив тебе ничего, просто... – Я бы не согласился, если бы знал правду, - продолжает за ним младший, осознавая, что всё это было не просто так. – Именно, - соглашается Лино, потираясь щекой о чужое запястье. - Но теперь я никуда не уйду. Никогда. – А я больше никогда тебя не отпущу, - Джисон обхватывает чужое лицо одной рукой, другой зарываясь в чужие русые волосы, и подаётся ближе, чтобы снова поцеловать Минхо. Теперь он ни за что его не отпустит. Никогда.