Кукольный домик.

Смерть всегда возбуждает, каждый раз напоминая, насколько ты жив, насколько уязвим — но до поры до времени везуч.

И. Бэнкс, «Осиная фабрика»

      Мокрые ноги стали подмерзать. Вивьен глядела на синеющие пальцы, на прилипшую к ступням грязь, а рядом остекленевшими глазами созерцала небо убитая Бажена. Живое и мёртвое всегда уживалось друг с другом по соседству, так заведено, и исправлять это — надругательство над сутью вещей.       Смотреть на труп не хотелось. Вскрытое горло и разбухшая в воде ладонь, чёрная в ночи кровь, залившая платье, — Ви отвернулась от неприглядного лика смерти.       Златовласый Армин переминался с ноги на ногу, бросая тревожные взгляды то на труп, то на Вивьен, то на собственную лошадь. Ему, наверное, следует её задержать?..       Вивьен улыбнулась ему. — Что ты теперь будешь делать?       Юноша замялся и снова обернулся к своей кобыле. — Надо позвать старосту деревни, — предложил он. — Только он скажет точно, отсюда ли эта несчастная.       Вивьен молча кивнула. Переложила со спины на грудь одну из кос и принялась теребить кончик, будто бы ничего не происходит. Бессчётные браслеты на её руках мягко позвякивали, мерцая серебряными боками в лунном сиянии. Невозмутимая, но Армин видел, как старательно она отводит взгляд от обезображенного горла мёртвой. — Её кто-то убил, — вдруг сказала она. — А?.. — Её убили, — повторила Вивьен, дёрнув подбородком в сторону трупа. — Не так уж и давно. Ты будешь искать убийцу? — Этим занимается Военная полиция. Я из Разведкорпуса.       Она вдруг поднялась с травы. Плавно и невесомо, будто вспорхнула. Тенью скользнула вплотную к нему и дотронулась пальцем до нашивки с крыльями на груди. Подняла к нему голову — посмотрела, словно придавила глазами, похожими на два замшелых валуна.       Армин очень деликатно отступил на полшага, чувствуя внутри странную тревогу и отторжение, как если бы разговаривал с душевнобольным человеком.       Красные губы разомкнулись, растянулись в стороны: из кроткой улыбки в совершенно неуместный оскал. Вивьен заливисто рассмеялась и вернулась к Бажене. Как маятник, у которого есть только два пути — вправо и влево, так и она мечется меж ним и… — Пару дней назад мне довелось услышать кое-что интересное, Армин, — неожиданно весело сказала она. Нажим, с которым она проговорила его имя, оставил его в замешательстве. — «Осы снова забеспокоились». Тебе об этом ничего не известно?       Армин неловко переступил с ноги на ногу. Не показалось — она, скорее всего, и правда местная сумасшедшая. Блестит и позвякивает, точно сбруя, бесчисленными тонкими браслетами, амулетами, серьгами. Всё стоит подле мёртвой, как гвоздями к земле прибитая; он нахмурился этим её словам.       Вспомнился Жан и его загадочный цирк. И Армина вдруг осенило запредельно простым — настолько, что неясно, где эта мысль была ранее. — Ты ведь артистка, да? Из этого нового цирка, — поинтересовался он. — Не местная, так ты сказала? — Я везде не местная. Или вернее будет сказать, что я везде своя? — она неопределённо дёрнула плечом. И лукаво добавила: — А ты что же, от вопроса уходишь?       Вивьен всё улыбалась ему, обнажая прелестно выпирающие над рядом зубов клыки, а Армин тщетно барахтался под громадой неба, вдруг обрушившейся на него неподъёмным грузом. Осы… забеспокоились? Он вспомнил брошь, найденную Жаном в каморке с формой.       По позвоночнику вверх взлетела мерзкая дрожь, поползла по загривку и скулам, как перед тошнотой. От волнения горло сжало спазмом, и Армин дёрганым движением растёр его.       Нелепая догадка отозвалась головной болью. Он снова взглянул на Вивьен — она тоже на него смотрела, улыбка сидела на лице, как вышитая красными нитками. Только сейчас он заметил, что она боса. Всё происходящее понималось еле-еле, вливалась в мозг густым киселём. Детали, детали, труп Бажены под ногами, холодная влажная трава, подмигивающая ему белёсыми глазками-бликами; Вивьен с её кукольным алым ртом, катящийся по небу лунный диск. Всё менялось стремительно и непоследовательно, как во сне. Армин почти физически ощущал эфемерность образов, но будто бы не мог проснуться.       Она, никак, ясновидящая?       Ладонь зарылась в пшено волос, пальцами впиваясь в самые корни. Почему он вообще стоит здесь, почему говорит с этой безумной циркачкой, когда вот оно, что действительно требует его внимания: получатель письма мёртв? — Какая странная сегодня ночь, — шепнул он пересохшими губами, ещё не зная, насколько на самом деле был близок к истине. — Ты тоже это чувствуешь, — она не спросила, подтвердила. — Это, — Вивьен, не глядя, указала на Бажену, — знак. — Слушай, э-эм… Вивьен? — Армин хмыкнул. Какие, к чёрту, знаки? Девушка мертва — вот, что важно. — Ты нормально себя чувствуешь?       Её красивое и безмятежное лицо вдруг обрело резкость. Будто бы нож развернули остриём, напоминая, — всё ещё опасен. Вивьен сложила руки на груди, вновь щебетнув браслетами, и на этот раз их звук показался Армину другим: так лязгают кандалы на запястьях заключённого. — Я знаю, что ты думаешь, — недовольно сказала она. — Что я сумасшедшая. Деревенская юродивая.       И у Армина почти вырвалось утаенное «да», но он вовремя глотнул воздуха. Получился похожий на всхлип звук — Вивьен испуганно подскочила, заглянула в лицо. — Ты что, плачешь? — воскликнула она.       Святая Сина, какая дурость! Бажену, конечно, действительно жаль, но плакать… Хотел бы он сказать, что уже разучился, но это, разумеется, будет самообман. Когда поволокой скорби подёрнутся глаза, когда в чертах и морщинах лица будет не он сам — лики погибших товарищей наложены друг на друга, когда не станет тоски, от которой хочется выть, и останется привычка. И только тогда.       Презрев любые объяснения, он повыше поднял фонарь. Тени исчезли с лица, будто его накрыли оранжевой тканью. Слёз, конечно, не было — только огонёк лампадки дрожал в глазах рыжей точкой.       Вивьен кивнула. Опустила голову, пряча пристыженный взгляд. И чего бросилась, дурная, расспрашивать? Даже если бы и плакал — это её совсем не касается.       Армин вспомнил вдруг, что его с ответным посланием ждёт офицер Брандт. Пальцы на ручке фонаря свело спазмом — как ему теперь возвращаться? Брандт, конечно, будет разбит. И ведь почти, почти забавно: разведчик хоронит. Он, не жалеющий жизни, будет проживать её дальше, а несчастная Бажена — вот она. Мёртвая. — Надо сообщить старосте, — повторила Вивьен, явно стеснённая затянувшимся молчанием.       Кивок. Тени на его лице колыхнулись, вспыхнула золотым шлемом голова. Они стояли каждый на своей стороне — Армин в жёлтом свете фонаря и Вивьен, поглощённая густой мглой, с лежащим подле ног трупом. На мгновение ему показалось, как мёртвая льнёт к босым ногам, как расползаются по воде её чёрные волосы. А Вивьен возвышается монументально спокойная, ненастоящая, высеченная в каменной толще безызвестным идолом давно позабытой веры.       И это было в ней — трепещущее, тошнотворно-безвольное, было в полуопущенных чёрных веках, в таинственных, лишённых смысла фразах. Более, чем в каждом из ликов и вместе взятых пасторах Культа стен.       Всего два слога. И Армин, к вере в названных святых доселе равнодушный, прочёл их.

Amen

***

      По утреннему нежаркое солнце скользнуло широким бликом по крыше, словно лизнуло большим коровьими языком. Вспыхнуло на металлических спицах колёс, подсветило золотистые буквы на боку главной повозки. Плотные занавески на окошке были задёрнуты — само солнце не смело тревожить покой Мароны.       А Элис скучала. Проснувшись, понаблюдала за тем, как возводится цирковой шатёр, помогла конюху Рою перетаскать по загонам всех животных, а вернувшись в повозку, в собственный загон, поняла — заняться решительно нечем.       Леность, в общем-то, была ей совсем несвойственна. Но утренняя наливающаяся жара и пропавшая с самого рассвета Вивьен сделали своё дело — Элис позёвывала, млея в неубранной кровати. На грудь в ослабленном корсете лёг крохотный сборник стихов. Как птица, расправившая по земле крылья в попытке охладиться, он распластал в стороны обложку, ожидая, когда Элис найдёт закладку.       Она пошарила рукой по столу, едва не столкнув вазу. В вазе без воды стояли несколько скромных синих цветов, пучки травы и палки. Значит, утром заходил Бруно.       От мысли, что великан видел её спящей, Элис передёрнуло.       Бруно постоянно носил для Вивьен подарки, исполняя, как клятву, одному ему понятный ритуал. На остановке из Хлорбы в Трост, помнится, Вивьен сидела за столом, подперев кулаком щёку, и смотрела на куцый букет каких-то глупых беленьких цветов. Жёсткие стебли, похожие на ноги кузнечика, прятались в вазе. Большая часть бутонов поникла головками — их шейку переломило неосторожное движение рук. Один такой цветок прятался над её правым ухом, запутавшись в глухо-чёрных волосах. — Откуда они у тебя? — спросила Элис, касаясь пальчиком белого лепестка. Цветок качнулся, кивая: «да-да». — Эти… Они от Бруно, — Вивьен тоже дотронулась до соцветия. — Они мне не нравятся. — Грубиянка ты, Ви. Он для тебя старался. — Всё равно, не нравятся, — упрямилась она, отдёргивая руку. Задумчиво провела по щеке кончиком длинной косы, щекотя кожу. — Они же мёртвые совсем. Посмотри, — прозвенели браслеты тёмного серебра, Вивьен указала на сломанный цветок, потом на ещё один, на третий, четвёртый. — Он им бутоны обломал, почти всем, — «да-да» согласились они.       Как будто с десяток беловолосых человечков со свёрнутыми шеями стояли в вазе по пояс в воде. Бруно всегда дарил такие гадкие вещи, оставлял на кровати Вивьен, лишь изредка решаясь вручить прямо в руки. Такими лапищами, как у Бруно, впору ломать человеческие кости, но не собирать букеты. И Вивьен не нравилось, что они делали нечто странное для себя, как будто усыпляли бдительность.       Как если бы убийца вежливо проводил до дома.       Однажды Бруно принёс ей сороку со свёрнутой шеей, и с тех пор Вивьен старательно его избегала.       Погружённая в воспоминания, Элис едва не подпрыгнула от неожиданности, когда раздался оглушительный удар в дверь. — Войдите! — приветливо отозвалась она, садясь на кровати.       И увидев вошедшего, тихо охнула. Этот ещё вежливость проявил, что постучал — вполне мог бы просто снять дверь с петель.       Одним большим шагом Бруно перешагнул через крохотную лесенку в три ступени и застыл на пороге необтёсанной каменной глыбой. Как всегда молчаливый и меланхолично-задумчивый, он оглядел повозку, задержавшись взглядом на кровати Вивьен, и прорычал: — Где Ви? — Я не видела её с утра, — осторожно отозвалась Элис. — Может, чаю хочешь?       Бруно нахмурил и без того выдающиеся над глазами брови. В такие моменты его бугристое лицо принимало выражение глубоко-яростное, а тень от выступающего лба падала на глаза, скрывая их, вообще-то, добрый взгляд, отчего Бруно выглядел так, будто вот-вот сорвётся на убийство. Он помотал головой: — Не хочу чай. Мне нужна Ви. — Я передам ей, что ты её искал, когда она вернётся, — дрожащим голосом пообещала Элис. — Ладно?.. — Да. Передай Ви, что Бруно её искал.       Здоровяк развернулся и собирался было выйти, но остановился. Поскрёб в бритой голове толстыми пальцами и вновь повернувшись, пророкотал: — Элис. Ночью беда случилась. Ви ушла из-за беды? — Ты о чём, Бруно, какая беда? — встрепенулась Элис. — Что-то у наших? — В деревне Смерть прошла, — голос Бруно вибрировал, маленькие глаза смотрели прямо и страшно. Элис всегда была мила с ним и даже себе не признавалась, но исполин пугал её, тонкую и изящную, словно ивовый прут, до судороги в ногах. — Всё как Далия говорила. — Ох и нагонит жути ваша мамочка… — недовольно пробубнила Элис. — Что значит «смерть прошла»? Неужто умер кто?       Бруно снова нахмурился, а в повозке будто кончился воздух. Она сама не заметила, как тяжело стал даваться каждый вздох, а ладони сделались ледяными и влажными от пота. Слова Бруно и то, как он их говорил… Элис против воли поддавалась страху. Книга на тумбе, сундук со сценической одеждой, расписанные звёздами стены — всё будто отдалилось на тысячи миль в стороны, стало чужим, ненастоящим, игрушечным. А собственные руки, напротив, словно гигантские, необъятные стволы деревьев, казались чудовищно огромными.       Элис шумно вдохнула, хватаясь за волосы, косынка некрасиво сползла на лоб.       Она всё поняла.

***

      Жеребец, которого ему дал Брандт, мчался так, словно вот-вот готов был оторваться от земли. Шмель — так его назвал офицер, хлопая по коричневому крупу; конь доверительно, словно ребёнок, смотрел влажными глазами на Армина и заискивающе тянулся к его рукам, выискивая печенье или кусочек сахара. — Хорошая зверюга. Никогда не подводит, — Брандт поворошил пятернёй в гриве коня. — Полумёртвого меня домой тащил! Он сегодня, кажется, в настроении, отличный знак. Ну, летите!       И Армин летел. Так быстро, как только могла позволить ночь, в которой коню было гораздо труднее нестись сумасшедшим галопом. Перед лицом, щекоча щёку волосами, маячил затылок юродивой циркачки. Армин глядел поверх её плеча, пока она сама по его указке держала фонарь, освещая им путь.       Армин то и дело придерживал её, кренящуюся вбок из-за тряски; Вивьен раздражённо шипела всякий раз, когда билась задом о седло особенно сильно, и пару раз капризно спросила, нельзя ли помедленнее, но в остальном вела себя достаточно спокойно и не возмущалась задержанию. — Нельзя, — хмуро буркнул он ей тогда на ухо, не отрывая взгляда от несущегося вместе с ними жёлтого пятна света. — Дело срочное, не понимаешь разве? — Люди умирают, — отозвалась она совершенно буднично.       Армин не ответил, только скривился, благо затылком эта странная барышня видеть не могла. Но, сказать по правде, Армин не удивился бы, случись оно так. Вся эта ночь — сплошное недоразумение, мешанина из хаотичных, лихорадочных событий.       Нужно было отказать тогда Брандту, а ещё лучше просто не ходить к нему в кабинет.       Люди умирают. Ему ли не знать, правда? Это могло быть забавным, не будь так печально: что циркачка может знать о том, как умирают люди? Не человек — с этим, да простят его святые за циничность, столкнулся почти каждый. Но люди — у таких, как он, трагедия затесалась в рутине.       «Это знак», — сказала Вивьен.       «Хороший знак», — сказал Брандт.       Он поморщился своим мыслям. Ну какие знаки?       Совпадение. Он же не дурак, верить в эти шарлатанские бредни ярмарочных гадалок.       Не отчего-то сердце заходилось в гулком биении всё сильнее с приближением к Штабу, а мозг жгло предчувствие отвратительной трагедии.       Вивьен будто бы ничего не беспокоило. Она с интересом вертела головой, до боли в напряжённых глазах вглядываясь в облепленные мраком пейзажи, театрально восклицала на каждый удар о седло и будто бы не замечала сидящего позади Армина.       Солдатов Ви не любила, считая их грубыми и неласковыми, а женщин, познающих эту науку, и подавно не понимала. Она не была обременена предрассудками — какие могут быть предрассудки у кочующей бездомной циркачки? — но военное ремесло виделось ей совсем не женским.       И Армин хорошо ощущал эту презрительную неприязнь.

***

      Офицеру Брандту всю жизнь (тьфу-тьфу-тьфу) довольно-таки везло. Отец был зажиточным торговцем, человеком компанейским и резвым. Обаятельный как чёрт, и Брандт, к собственному довольству, унаследовал эту черту вместе с исполинским ростом и рано поседевшими висками. Мать помнил плохо — несчастную блеклую женщину выдали по договорённости, и она прожила безвольной тенью нелюбимого мужа вплоть до самой смерти, на одре её не узнав ни его самого, ни вопреки всему любимого сына.       Но Брандту везло. Торговля ему не нравилась с детства, он рос очаровательно активным, засматривался на военных и выпрашивал у отца настоящее ружьё. Поэтому, едва перешагнув двенадцатилетие, он сбежал — иначе и не скажешь — в жизнь от их семьи далёкую и совсем незнакомую. Нутро его требовало свободы, и Брандт шёл на поводу, уверенный, что исполняет детскую мечту.       «Мама бы гордилась» — мог думать он, если бы помнил хоть что-то о ней.       Её звали Мэгги — дурацкое деревенское имя, похожее, словно нарочно, на овечье блеяние. Только его Брандт и запомнил — размытый образ матери в его голове раскрывал рот и:       «Бе-е-е!» — заскрипели ворота и Брандт, очнувшись от воспоминаний, подбежал к окну. Сквозь начисто вымытое стекло он наблюдал, как Арлерт стремительно пересекает двор, как спешивается и бежит ко входу в Штаб. И неясно, почему, но видел, как у лошади мнётся посторонняя девица.       Он нахмурился: и ведь не дурак — офицер за ними наблюдал с самого выпуска, Армин толковый парень. И, исходя из этого, было совсем не понятно, почему это он привёл в Штаб гражданскую. — Чего удумал, а! — возмущённо пробормотал он. — Девчонок сюда тащит своих, мелкий наглец. Вот и доверяй пиздюкам после этого…       Брандт в спешке набросил куртку, чтобы не околеть в холодных замковых коридорах, и помчался навстречу Армину, прислушиваясь по дороге к себе — злится ли на гадёныша? И вдруг понял, что нет: за возмущением нашёл в себе только веселье да радостное, сладкое предвкушение. Арлерт ведь наверняка ему словечко от Бажены на лошадином хвосте принёс! А что до девчонки, караульным шеи намылить, что пустили, да послать обратно за ворота, пусть домой топает. Тут, в конце-концов, военный штаб, а не проходной двор.       Казённые сапоги гулко стучали о камень. Плотный звук отскакивал от пола, шрапнелью звенели ключи на поясе; Брандт шагал почти вприпрыжку, счастливый и влюблённый, а оттого без сна в обоих глазах посреди ночи.       Спускаясь по лестнице, он услышал дробь шагов бегущего к нему Армина. Юноша показался спустя мгновение, вынырнув из мрака коридора в оранжевый пятачок факельного света, похожий на желток в серой каменной яичнице. В спешке отдал честь, промазав мимо сердца, и затараторил: — Лейтенант, разрешите доложить! — Ну ты говори, говори, к чему так кричишь? — залепетал Брандт, прикладывая палец к губам. — Перебудишь всех, обоим влетит!       Лицо у парня было каменным: сжатые плотно губы, полыхающие синевой глаза из-под хмурых белёсых бровей. Армин был слишком уж серьёзен для человека, которого послали передать любовное письмо, и Брандт напрягся, заразившись этой серьёзностью, кивнул строго: — Докладывай, солдат. — Я был в деревне по вашему поручению и обнаружил в её окрестностях труп, — тщательно подбирая слова, пустился в рассказ Арлерт. — Там же я обнаружил девушку, она отрицает свою причастность, но я подумал, что это должна решать Полиция… — Погоди, погоди… Чей труп-то? С Баженой ты говорил? Она знает?       Армин не ответил, только громко сглотнул. Руки и ноги стали ватными, а сам он, кажется, готов был умереть на месте, лишь бы не рассказывать Брандту правду. Сальный страх взобрался по позвоночнику, щекоча дрожью шею, будто пером провели. Армин вспомнил вдруг то простое и избитое, что любил повторять дедушка.       Горькая правда лучше сладкой лжи.       Но что делать, если правда не просто горька — яд, оставляющий после себя только бесконечную глухую боль? — Лейтенант… Брандт, этот труп, он… он… Это Бажена, — выдавил Армин, с ужасом глядя, как белеет, а затем сереет лицо офицера.       Взрыв — и штиль. Брандт перевёл взгляд с Армина на серую стену, проскользил, как во сне, медленно по камням, и чувствовал, как голову сжимают чудовищно огромные тиски. Внутри словно сорвались вниз все органы, оставив его полым и лёгким, не билось сердце, не дышали лёгкие, кровь прекратила своё течение.       Ему казалось, что он мёртв.       Но мертва, конечно, была Бажена.       Удивительной красоты была женщина: высокая, сильная, могла бы коня на скаку остановить. Длинные чёрные волосы она убирала в толстую косу и закручивала на затылке, утыкивая получившуюся гульку дюжиной шпилек. Так и ходила — узелочек косынки под причёской да крепкая рука, держащая в почтительном страхе деревенских мальчишек-сорванцов.       У Бажены было всё, и хорошее такое, бесконечное и тёплое, как солнце, всё, она обронила в усыпанном звёздами овраге. Трагедия жизни, как она есть — как сильна Бажена была в неё влюблена и какой горький конец получила в ответ на свою любовь. Перечеркнуть ножом по белому горлу, словно карандашом в канцелярском гроссбухе. Чирк — и целый человек похоронен под графитовой чертой. Чирк — и Бажена умерла.       Быть может, была это даже не её судьба. Сидеть бы ей в просторном деревенском доме с румяными детьми у ног, выйти бы замуж за военного, человека доброго и простого, и всё любить и любить эту неизмеримую, тоскливо-неясную жизнь. Жизнь, полную её щербатого и скроенного с грубой деревенской заботой счастья.       Но этому не быть, ведь существуют на свете те, кто держит в руке нож и держит тот карандаш. И всё то, что могло бы трепетать синицей в её руках, пролилось кровью из безобразного раскроенного горла.       Бажена умерла, и это — трагическая ирония и циничная усмешка фатума. — Где она? — прохрипел Брандт. — Где девка? — Я не уверен, она может и вправду не виновата… — Где хренова девка?! — лейтенант взревел смертельно раненным зверем, и Армин увидел его лицо — на него густой пеленой легло отчаяние. — Она во дворе, лейтенант. Идёмте за мной.       Армин порывисто развернулся, не в силах видеть это ужасное, предсмертное выражение лица. Перед ними стелились каменные коридоры и расползался по углам мрак, точно страшащийся света зверь.       Внутри кипела злость на странную циркачку. Вивьен знала, что произошло, но упрямо молчала всю дорогу, храня одну ей понятную тайну. Что скрывается за строгим белым лицом и прячется в глубине её глаз? Какие слова заключены в это мерное, тихое позвякивание украшений на её руках и шее?       Вивьен казалась неправильной, неземной. Будто дрогнула рука во время письма и получилась кривая закорючка, не похожая ни на одну букву — такая же и она была среди остальных людей. Пародия на человека, кукла.       Солдаты покинули замок. Во дворе было тихо и прохладно, стрекотали сверчки и зазвенел сбруей конь, завидевший хозяина.       И Армина обдало вдруг холодом, зверским, обжигающим — Шмель стоял один. Вивьен рядом не было.       Он подбежал к жеребцу, лихорадочно оглядывая двор. Конь топтался на месте, вскидывая голову, и казался чем-то обеспокоенным. — Где она? — Я… я не знаю, лейтенант, мы приехали вместе, — забормотал Армин. — Неужели сбежала?.. — Арлерт, ты идиот. Нахера ты оставил подозреваемую без присмотра? Ай, кому я говорю, — отмахнулся Брандт. Он ещё не осознал до конца свою трагедию, подгоняемый яростью, и был готов сорваться в погоню в сию же секунду. — Смотри-ка, что это?       На ухе Шмеля резинкой была закреплена записка. Вот, в чём было беспокойство коня — ему мешала эта бумажка. Армин торопливо развернул её, вчитываясь в красивые завитые буквы:

Пожалуйста, не ищи меня.

Ви.