Лучше всяких пластырей

Эдисон медленно склонился над вытянутыми руками друга, неловко показывающий безобразные и устрашающие порезы, кое-где покрытые защитной корочкой. Они заметно выделялись на белоснежной, словно драгоценный фарфор, коже. Вдоль и поперёк, невольно образующие своеобразную сетку. О венах попусту молчать можно. Обычно — синеватое переплетение легко увидеть даже сквозь самые дичайшие полосы. Но, не в данном случае. Томас буквально готов был задохнуться, сжать шею руками, выколоть чем-нибудь острым глаза, детально рассмотревшие последствия. Схватить первый попавшийся ластик и яро стирать, стирать, пока от уродливых шрамов не останется и напоминания. Лишь бы не слышать жалобные всхлипы Ньюта, нервно кусающий свои пунцовые, до дури притягивающие, губы. Лишь бы не лицезреть, как в уголках его медовых глаз — скапливаются безутешные слёзы. — Томми… Рассел не нашёл подходящего ответа, не смог подобрать стоящую причину сего поступка. А что, собственно, и говорить? Максимально идиотская привычка, крепко сформировавшаяся ещё лет в 12, ошеломляющей страстью не отпускала его, держала в сладостных оковах, не давая ни шагу. Пожалуй, Томас — единственный, кто, по крайней мере, пытался избавить светловолосого от этого. Приходил к нему, как к себе домой, копаясь в деревянных ящиках в поисках лезвия, будто меткий сканер, обшаривал весь двухэтажный дом. Забирал то, что Ньют не отпускал. Удивительно, парень никогда не задавал глупые и смехотворные вопросы. Не старался настойчиво выпытывать вескую причину. Брюнет элементарно не видел в этом смысла. Только забирал, а если и замечал новые — винил в этом исключительно себя. Не смог нормально уследить, не смог нормально проконтролировать. Кареглазый чётко понимал, что это не его ответственность, не ему эту непомерную ношу таскать на плечах. Да и, в конце концов, Ньют уже не грудной ребёнок. Однако — автоматически брал с собой бинты и перекись. Неважно, куда именно. В нудную школу или, к примеру, на очередную тусовку. — Знаешь, в этом, определённо, есть своя эстетика. — Задумчиво протянул он, осторожно касаясь подушечками пальцев. И мысленно надеялся, что эти, казалось бы, простые действия — не принесут хоть малейшей боли. Блондин виновато пожал хрупкими на вид плечами, проглотив тугой ком в горле. Чрезмерно желал поскорее спрятать это безобразие под рукавами безразмерной толстовки, устало опустив затуманенный взгляд в пол. Дать долгожданную волю нахлынувшим чувствам и разрыдаться, как последняя девчонка, бессильно уткнувшись в томасово плечо и хныкать, хныкать, хныкать. Ньют считал себя просто-напросто слабаком. — Думаю, тут чего-то не хватает, — Резко подскочив с заправленной кровати, произнёс Том. Вдохновлённый вдруг пришедшей гениальной идеей, взял с письменного стола разноцветные маркеры и вновь вернулся к товарищу, бесцеремонно плюхнувшись на подушки, прекрасно догадываясь, как Ньюта это выбешивает. — Эй, не смей убирать ручонки, я не закончил. С достаточно громким звуком снял колпачок синего фломастера, начиная вырисовывать незамысловатую звёздочку поверх чужих ран. С таким поразительным трудом, что аж высунул кончик языка. Тщательно вырисовывал, оставляя штук десять. После — поменял на фиолетовый цвет, приступая к вышеупомянутой работе снова. Непонятные точки складывались в непонятные линии, а линии — превращались в понятные звёзды. Рассел мигом покраснел, с блаженным упоением в сердце и с пристальным взором следя за кропотливыми движениями. С какой необыкновенной заботой тот мягко вытворял необъятный космос на его — Ньюта — запястьях, вовсе не зная, как непроизвольно и напрочь сбивал дыхание светловолосого. Слёзы моментально испарились, обливаясь внутри юноши. Где-то там, под рёбрами. Эдисон же, закончив с первой рукой, засел за вторую. Извлекал из образовавшихся складок одеяла — уже красный маркер. Создавал целое созвездие на молочной тонкой коже, в собственных мечтах, кажется, уже миллиард раз расцеловав абсолютно каждый порез. — Нравится? — Спросил между делом, подняв сфокусированный взгляд на молчаливого одноклассника, слегка удивившись сверлящему взгляду, смотрящий куда-то в самую душу. — Очень, Томми, очень. — Лучше всяких пластырей. Ньют горько усмехнулся, наконец вынимая руки из цепких пальцев. Разглядывал долго, мучительно, упорно стремясь отыскать в нарисованных звёздах заветное успокоение. Но натыкался на чуть расплывчатые линии различных цветов. — Давай так, — Томас отложил вышесказанные фломастеры в сторону, ободряюще улыбнувшись, — Если ты опять захочешь причинить себе боль, то используй не лезвие, как привык делать, а те же самые фломастеры, — Кивком головы указал на них. — Или ручки, краски. Да неважно, что конкретно. Главное то, что рисует, но не наносит тебе вред. Идёт? Блондин перевёл взгляд с поистине причудливых рисунков на рядом находившегося друга, сидящий в расслабленной позе лотоса, неутолимо ожидающий, желательно, положительной реакции. Стал всматриваться в радужку глаз, нимало походившие на дорогое виски, обрамлённые длинными чёрными ресницами. Всматривался, заранее зная, что ответить. — Идёт. Пусть первое время, безусловно, будет действительно тяжело. Нестерпимо захочется приобрести ещё одно лезвие. Или, на крайний случай, изрезаться кухонными ножами, лежащей в крошечной ванне, бритвой. Однако — Ньют, на самом деле, не являлся несчастным слабаком, бескорыстно обещая, что будет до омерзительной тошноты закупаться маркерами в любом прилавке, с которым столкнется на пути. — Только рисовать будешь ты. — Легко парировал он. Эдисон, солнечно рассмеявшись, ласково поцеловал Рассела в лоб, свободно распространяя в комнате шлейф трогательной нежности и безграничной любви. Сцеловывал щемящую грусть, беспричинную панику, добродушно вкладывая безмятежное счастье и небывалый прилив сил. И Томас совсем не против рисовать вокруг его шрамов настоящие красочные картины.