reassurance.

Жизнь — дерьмо. Кацуки познал эту простую истину ещё в детстве, когда его не пропустили на американские горки из-за ограничений в росте. А ведь он грезил ими который месяц… Он прекрасно помнит, как ругалась мать, когда их выперли с аттракционов, а работник, с обожжённым от взрыва лицом, старательно натягивал улыбку, явно желая больше никогда не пересекаться с буйным ребёнком. Помнит пощечину, горящую под собственной рукой, когда грубит в ответ матери, у которой не остается ни сил, ни энергии, дабы пережить последующие несколько часов с семьей, и уставшего от буйного нрава обоих отца, предлагающего сгладить всё рожком сладкого мороженного. Бакуго может вспомнить, как заискрились ладони, когда желанная карточка со Всемогущим оказалась в руках Деку, а ему попался «второстепенный». Этот задрот чертовски везуч, не так ли? Леденец перекатывается во рту и хрустит от сжавшихся зубов, раскалываясь на несколько частей, а голову посещает толи мысль, толи желание, чтобы всё пошло в пеший поход нахуй. Всё стремительно катится по пизде, даже когда он смог добиться желаемого вступления в академию. Реальность решительно бьет по морде, ставит на место заносчивого мальчишку, ведь наследником «Один за всех» становится беспричудный, а не он. Шрамы от тренировок болезненно чешутся, мышцы трещат по швам, и нервные клетки нихуя не восстанавливаются, потому что шаг за шагом Кацуки чувствует, что все представления о жизни великого героя падают и рассыпаются. — …я сделаю эту причуду своей! — голос Мидории ударяет по ушам, звенит ещё долго и упорно, и парень крепче сжимает собственное запястье, чувствует, как нагревается ладонь. Под ребром начинает болезненно тянуть, ныть, когда становится сложно совладать сраными эмоциями. — …я хочу быть героем, как Всемогущий, и спасать людей с улыбкой на лице! И кто такой Всемогущий? Символ мира, который гремит костями усопших героев в неравной битве с Шигараки Томурой. Символ мира, который собственноручно передал бразды правления старшекласснику, что мечтал стать героем, что буквально сломал себе всё что мог. Бакуго ни секунды не сомневается, что сраная жизнь подкидывает монетку для выбора событий, и каждый раз эта ебучая монетка падает на ребро. Мидория Изуку — мальчик с силой, которая ломает его тело, разбивает сознание на несколько человек, и, кто знает, остался ли в этом теле сам Изуку. Динамайт сжимает в руках записку слишком сильно, ощущая горящую бумагу на покрытых мозолями ладонях, когда пересчитывает послание уже в сотый раз, хоть Деку сейчас спит под зорким присмотром их класса. Ему до глубины души интересно, в какой момент этот задрот сумел его не только догнать, но и перегнать, прыгнуть через голову и начал вовсю спасать взрывную задницу. Бакуго интересно, когда щелкнул внутренний переключатель мнимого детского превосходства над сверстниками, когда внезапно пришлось переключиться с обычной жизни подростка и возодеть бремя героя или когда на языке завертелось имя друга детства, вместо привычного «Деку». В глазах неприятно рябит от света на кухне, где он встречает настырно пялящего в потолок Тодороки. Сердце в груди падает куда-то в пятки, стоит заметить, как чужие руки метнулись к лицу, растирая влагу по щекам, как только парень слышит приближающиеся шаги. Выражение лица Шото становится по знакомому пустым, спокойным и знакомым, если не считать ту самую трещину, которая продолжает стремительно крошится, разрушая непоколебимый образ. Кусок за куском… Вот-вот, и фарфоровая кукла сломается. — Застрели меня, Бакуго… — он улавливает почти ошарашенный взгляд алых глаз и отвечает не менее уставшим. — Я действительно хочу сдохнуть. — Завались. Херню несешь. — подрывник фыркает, намериваясь отойти к кухне, заварить какой-то дерьмовый чай с коллекции Яойорозу, чтобы успокоить собственные нервишки и не взорвать общежитие к хуям собачим. — Не думай о таком дерьме, двумордый. — Странно слышать это от человека, который рад каждый раз проорать на ухо «сдохни». Мне предложить тебе сделать это? Голос Шото надрывистый, словно парень беззвучно прорыдал здесь несколько часов подряд. И это беспокоит, ведь Тодороки продолжает ломаться пополам от навалившего на плечи груза слишком большой для подростка ответственности. Они все ломаются. — Что за королева драмы? — голос предательски дрожит от внезапного предложения, но Кацуки сохраняет надменность во взгляде. — Ты же знаешь, что я не серьезно. — раздражение проскальзывает во взгляде, когда Шото жмет плечами в ответ. — Как маленький ребенок, веришь каждому слову… — Понятно. Тодороки, который смотрит на потолок слишком пустым взглядом, несомненно беспокоит. Тодороки, который не реагирует достаточным образом на маячащего вокруг Бакуго, беспокоит. Это раздражает Кацуки, забирается холодными руками беспокойства под футболку и сжимается призрачными пальцами на горле. Потому что видеть опустошенного Шото равносильно пытке. — Может поднимемся ко мне в комнату? — вопрос слетает с языка всё ещё необдуманно, но и отступать уже некуда. Острое нежелание, чтобы кто-то увидел такого Тодороки ощутимо сдавило в груди. — Заварю тебе какао… Глаза Шото уставшие от жизни ещё до её начала. Ни гетерохромия, ни шрам, не способны, как и что-либо другое, изменить привлекательность светлого спокойного лица обладателя двух причуд. Выражение ярких эмоций дается с трудом, чаще фальшиво и наигранно, хотя сейчас Бакуго отчетливо замечает в разномастных глазах вспышку мнимого удивления. — Не беспокойся. — голос звучит всё ещё тихо, пока парень приобретает знакомый образ «ледяной глыбы», словно этих злосчастных слов о самовыпиле только что не было. — Я постараюсь больше не попадаться тебе на глаза в этом состоянии… — парень потягивается, и Кацуки слышит явные похрустывания позвонками, прежде чем тот встает на ноги, а холодная ладонь обжигает прикосновением открытое плечо, вполне дружелюбно похлопав. — Мне жаль, что ты увидел меня таким. Взгляд Тодороки такой холодный, отчужденный, практически не знакомый и совсем не тот спокойный, к которому привык Бакуго. Блондин стискивает зубы посильнее, хватает, проходящего мимо, обладателя двух причуд за руку и силой тащит в свою комнату. У него внутри буря эмоций, непонятных, странных и каких-то… несвойственных ему самому, когда перед ним этот злоебучий взгляд серо-голубых глаз, за который Кацуки внезапно хочет душу продать, вывернуться наизнанку, чтобы в омутах этого сказочного долбоеба засветилась жизнь. У него вся жизнь перед глазами, начиная от раннего детства, где у Бакуго получалось оставлять Деку позади, до того самого момента, когда он видит бессознательного Тодороки, после их битвы на фестивале, что так настырно проигрывался яркими красками в собственной голове. Его руки предупреждающе дрогнули с чашкой горячего какао, стоило подойти к Шото со спины, а травмированный мозг возвращал в воспоминание выражение отчаяние на лице этого «двумордого ублюдка», когда тот не смог поймать блядский шарик. Губы Бакуго поджимаются, и он делает шаг ближе к парню, прежде чем их глаза снова встречаются, стоит только Тодороки отвернуться от окна и повернуться лицом к нему. — На, не благодари. — сказанное звучит более сухо, нежели этого хотел Бакуго, когда их пальцы ненадолго соприкасаются в момент того, как чашка оказывается в руках Шото. — Я ведь говорил тебе не беспокоиться… — бормочет тот, а какао остается стоять на подоконнике, пока брови Тодороки немного хмурятся, а взгляд кажется таким же отстраненным. — Ты не должен… — Я буду беспокоиться, половинчатый. Он перебивает его, крепко сжимая руки в кулаки и делает еще один шаг вперед, прежде чем сделать то, на чтобы не решился даже при смерти. Руки блондина внезапно захватывают Тодороки в объятия, чувствуя, как чужое, непривычно теплое, тело дрогнуло от прикосновения, застыло в неверии, а после кажется практически обмякло, позволяя прижать себя ближе к сильному телу подрывника. Кацуки испускает тихий вздох, когда его обнимают в ответ, тянутся навстречу и сжимают, словно любимую мягкую игрушку, а бабочки в животе испуганно трепыхают крылышками, стоит носу другого парня скользнуть вдоль виска и зарыться в светлые волосы, заставляя щеки немного заалеять от неизвестного приятного теплого чувства в груди. Это почти утешительно. Он непреднамеренно закусывает нижнюю губу, отводит взгляд своих алых глаз в сторону, когда их лица внезапно оказываются практически на одном уровне, ощущая теплое дыхание на собственном лице. Сломленное эго, разрушенная в прах психика и звенящие в ушах крики людей, которых они не успели спасти, внезапно замолкают, когда в гетерохромных глазах напротив появляется незнакомый огонек тепла. Откуда это берется, а? — У тебя красивые глаза. Сердце Бакуго пропускает удар, когда он слышит тихий, низкий, хрипловатый голос совсем рядом. Ему хочется одновременно избавиться от наваждения и схватить Тодороки за воротник, поддаться моменту, поц… Что? Тодороки сделал это первым. В ушах зашумело, а с губ сорвался судорожный вдох, когда их снова и снова касались чужие губы, сминая его собственные в слишком приятном для Кацуки поцелуе. Ему кажется, что внутри что-то начинает трепетать, таять и взрываться, когда пальцы другого парня скользят вдоль его позвоночника, притягивают так, что их тела начинают соприкасаться, согревая друг друга в эту холодную войну. Ресницы блондина затрепетали, а руки неуверенно потянулись к двуцветным волосам, зарываясь пальцами в мягкие пряди, стоило только его губам приоткрыться навстречу языку Тодороки, который по-хозяйски проникает внутрь, исследуя чужой рот. Бакуго Кацуки точно не знает, почему сейчас они целуются в полумраке этой комнате. Он не знает, почему заботы о сохранности внешнего мира внезапно начали волновать его меньше, нежели теплые и нежные прикосновения его одноклассника. Он совершенно точно не знает, будет ли это что-то значить для них в будущем. Но он определенно чувствует каждой клеточкой своего тела, что жизнь не такое уж и дерьмо, пока мягкие губы Тодороки Шото на его губах.