Лавандовый раф и как можно больше сахара

— Чего ты хочешь, Хюнин Кай?

Хочу, чтобы ты прижал меня к стенке и трахнул. По возможности.

— Лавандовый раф, — Кай смотрит не на Субина, а на бариста, чтобы (не дай Боже) не думать о Субине не в том контексте. — С сахаром. — Он и так сладкий, — Субин вертит в руках кредитку и смотрит на Кая одним глазом, вторым разглядывая выставленные за стеклом полуживые десерты. — Куда ещё? — Я люблю сладкое. *** Кай забывает о лавандовом рафе с сахаром, забывает об обветрившихся пирожных, вообще, честно говоря, обо всём нахрен забывает, когда Субин проводит пальцами по бедру и вверх, туда, где ещё не встал, но очень хочет. Его целуют за ухом, очень невинно для по пояс раздетого человека, и сжимают то, что уже почти: — От тебя вкусно пахнет. Лавандовым рафом. Я тоже люблю сладкое, Хюнин Кай. Кай позволяет ему поцеловать себя в висок, позволяет вести под футболкой ладонью, позволяет оголить плечо и ключицу, позволяет пройтись по шее языком. Вообще чересчур много позволяет. Чересчур. Хюнин Кай для Субина — что-то вроде «каждый раз стыдно за то, что происходит», но при этом Субин позволяет этому происходить куда чаще, чем следовало бы. Почему? — хрен его разберёшь. Возможно потому, что от Кая веет чем-то сладким, чем-то тем, что нельзя трогать — только смотреть. Возможно потому, что Субин извращенец. А ещё у Кая невинное лицо и влюблённый взгляд, и Субин не уверен, что не смотрит так же. Сейчас, правда, розовый, раздвинувший ноги и тихо ноющий о том, что хочет больше, Хюнин Кай совсем не невинный. Субин понятия не имеет, развратил ли он макнэ первым, или позволил Каю заставить себя это сделать, но одно знает точно: никто и никогда не сможет крутить из него верёвки так же уверенно и с таким же «я люблю плюшевые игрушки, сладкий кофе и твой член» лицом. Никто и никогда. Кай кладёт голову ему на плечо и двигает бёдрами навстречу — Субину становится стыдно. И горячо. Он хочет Кая, не собираясь признаваться об этом ни себе, ни, тем более, вслух. К тому же, Каю, накрывшему его ладонь рукой и неумолимо сдвигающему её к собственному члену, явно не до романтических признаний. Кай хочет трахнуться, а всё остальное, в целом, можно оформить позже. Немного позже. Субин его в этом поддерживает. Сложно оставаться в здравом уме и трезвой памяти, пока Кай нагло ёрзает на коленях, и заставляет себя раздевать, но Субин в целом справляется. Тело у мальчишки (чересчур быстро вымахавшего и в рост, и в возраст) красивое. Смуглое, нежное, умоляющее оставить синяки по всей площади, но отметины — нельзя, и это разочаровывает. Когда-нибудь он не справится и съест Кая всего — наплевать, что потом будет. Будет и будет. Насрать. Он не собирается спрашивать, готов ли Кай, потому что одно то, что тот полез к нему с уверенным лицом и раздвинутыми коленями, говорит за себя само. — Я тебя хочу. Морально и физически. Ты — мой лавандовый раф. Кай шепчет на ухо, и Субин ржёт ему в плечо, потому что сравнение идиотское, но всё равно приятно. Сжимает бёдра, ещё упакованные в джинсы (странно, что они так долго держатся — почти рекорд), и это приятно уже не идиотски. Он Кая хочет тоже. — Встань-ка, — Кая сталкивают с колен, и тот вытягивается во весь свой жирафовый рост — вот махина. Это смущало бы, не будь Субин ещё выше. — Красивый. Кай, по пояс голый, смотрит сверху голодными глазами, мысленно уже наверняка раздевший Субина не то что трусов, а совсем по-библейски. Субин, к своей чести, ещё держится, но едва-едва. И, в конце концов, сдаётся, сам поднимаясь с постели. — Раздевайся и ложись, прелесть. — Раздень. Вконец осмелевший, Кай пялится на него большими влажными глазами, прекрасно зная, как действует на Субина. Как красная тряпка на быка. — Больно наглый, — Субин притягивает красную тряпку к себе за ремень, параллельно с ним же и разбираясь. — Добегаешься когда-нибудь. — Уже добегался. Ещё и издеваться в таком состоянии умудряется, скотина. Субин кидает его на кровать почти обнажённого — оставляет только боксеры, серые, не вписывающиеся в светло-розовый образ Кая, и нависает сверху, ещё в джинсах, будто пытаясь расстёгнутым ремнём спасти положение правящего бал. Кай обвивает его длинными ногами, подается навстречу коротким поцелуям по всему, что попадается под (руку), и Субин ведётся на тихие стоны, на податливое тело, на хитро прикрытые глаза: быстро слезает руками вниз — сдирает джинсы по колено вместе с трусами, едва преодолевшими стоящий член. Кай кусает губу и закатывает глаза — последняя капля. — Презервативов нет, — Субин с сожалением оглядывает Кая и боксеры. — Значит сегодня кончишь на пол, — Кай бьёт его пятками по бёдрам, явно намекая, что презервативы — не главная их проблема. Субин не отвечает, внутренне разочаровываясь в мире в целом и собственной памяти в частности. Целовать Кая — удовольствие. Причём сводящее с ума окончательно. Субин в него вгрызается, тонет в нём, путается языком, сталкивается зубами. Не нежно, как обычно, когда они на пару минут оказываются наедине — вовсе нет. Сейчас, пока все спят, можно так, как хочется — слизывать с Кая собственную слюну, зубами цепляться в губы, пальцами впиваясь в мягкие бока. Так, как надо — идеально. Тот сам стягивает с себя несчастные боксеры, ногами на секунду от Субина отставая — открывая себя во всей красе. Очаровывая. — Такой красивый, — Субин шепчет ему в шею, не удерживаясь, оставляя крошечный красный след. — И мой. — Я свой, — Кай, сверкающий красными от окутывающего их жара щеками, улыбается ему в макушку. — Свой собственный. Субин, сползая, звонко хлопает по бедру: — Помолчи. — Хочу тебя, — Кай молчать явно не собирается. — Хочу, чтобы ты трахнул меня. Сначала пальцами, а потом по-настоящему. — Ещё что хочешь? Субин, вопреки собственным словам, слушается, врезаясь в растянутую влажную задницу двумя пальцами сразу — Кая выгибает немедленно. — Больно? — Субин спрашивает деланно участливо, внутренне радуясь возможности вернуть себе первенство. — Зайчик, мне прекратить? — Тебе заткнуться, — Кай тихо стонет, подаваясь навстречу чужой ладони. — Пожалуйста. Очень сильно хочу тебя. Представь, как мне было приятно, пока я подготавливал себя, мечтая, как ты трахнешь меня. Так, как всегда — чтобы пришлось в рот кулак засовывать, чтобы не орать. И Субин сдаётся обстоятельствам, признавая полное и окончательное поражение. Резко дёргает запястье на себя, оставляя внутри только подушечки, и входит снова — Кай довольно выдыхает. Субину не нужно долго готовить его, но прелюдии заводят, и потому пальцы сменяются с двух на три, и двигаются резко, больно, то почти совсем наружу, то глубоко, настолько, насколько можно, до самых косточек. Кай дышит часто, довольно — Субин знает: ему нравится, Нравится, когда так — совсем на грани. А ещё Субин знает, насколько сильно Хюнин Кай хочет его член. Благодаря, во-первых, обширному опыту, а во-вторых — Хюнин Кай не перестаёт ему об этом напоминать. Тихо, сбито, раз за разом заводя всё сильнее и сильнее. Субин не обращает внимания на собственное возбуждение, взглядом и руками пожирая Кая всего. Оба они любят сладкое — вот так совпадение. — Я хочу войти, — он впивается свободной рукой в чужие колени, насильно заставляя Кая раздвинуть ноги шире. — Малыш, очень хочу. — Не спрашивай, — Кай стонет тихо, рукой комкает простынь. — Никогда не спрашивай — просто делай. И Субин делает. Внутри узко — так же, как всегда. Охерительно. Кай очаровательно довольно стонет, когда он двигает бёдрами. И громче, когда он делает это сильнее. И ещё сильнее — ещё громче. Господи, Субин скоро сойдёт с ума окончательно. Это невыносимо хорошо — то, как Кай, не в силах скрыть довольные стоны, зажимает себе рот ладонью. То, как хорошо внутри него. То, как он сжимается, заставляя Субина самого срывать дыхание, сдерживая тихие крики. То, как скрипит сраная кровать под ними — слишком громко. Субин врезается пальцами в податливое тело, насаживая Кая на себя самостоятельно: тот не сопротивляется, совсем поплывший, только всхлипывает довольно — его малыш. Субину нравится его тело, его мягкость, нежная кожа. Нравится носик, нравится крошечная родинка на нём, нравятся щёчки и розовые губы. Ему нравится Кай весь, с ног до головы, и такой: громкий, лохматый, возбуждённый, с красным и блестящим от пота лицом — особенно. Отпускать его не хочется. Он опускает руку на чужой член, ведёт сверху вниз, снизу вверх, наблюдает за реакцией. Кай кусает губы, вжимается пальцами в матрас, почти кончает — Субин убирает руку и толкается ещё раз. — Твою мать, — за языком Хюнин Кай больше не следит. — Я почти. — Потерпи, — Субин успокаивающе проводит кончиками пальцев по животу. — Успеешь. Он задевает то, что следует, и Кай возвращает ребро ладони в зубы, мыча сквозь что-то неразборчиво прекрасное. Всё, что говорит Хюнин Кай — прекрасно, и Субин в жизни этого не признает. Он помогает, позволяет Каю кончить — тот вгрызается в кулак, пачкает живот и немного простынь. Очаровательный. Приходится отпустить себя тоже: Субин выходит резко — Кай недовольно хрипит, — и быстро водит ладонью по члену, повернувшись к краю кровати — убивать простынь окончательно не хочется. Оргазм ловит его, заставляет застонать от удовольствия, заставляет наблюдать, как пол пачкают светлые капли. Одна за другой. Потом он вытирает Кая салфетками, пока тот лежит и мечтательно пялится в потолок, будто для него там есть что-то интереснее, чем обнажённый Субин рядом — да нет конечно.