Wine decadence

В узких кругах говорят, что Накахара Чуя большой ценитель хорошего алкоголя. Он любит дорогое, роскошное, красивое. Но каждый, кто так говорит пропускают значение слова любит. Чуя любит пить в комфортной обстановке. Не в любой момент, который позволял выпить алкоголь и раствориться в пучине своего плавящегося сознания. Он всегда подходил к этому с особой важностью, потому что понимал, что не хотел делать глубостей в случае чего. Все те разы, когда он напивался от, слишком бьющих по мозгам, эмоций — были теми, которые он всегда хотел забыть. Чуя любил пить, когда коллеги отмечали очередную победу на судьбоносном задании, любил, когда разговоры были расслабленными, прерывающиеся смешками и воспоминаниями о тех самых случаях, которые сделали этот промежуток времени особенным. Он любил, когда можно было просто на время забить на проблемы вселенского масштаба и просто отдохнуть от всех, от мыслей, от себя, от него. Чуя любил, когда его страсть к комфорту учитывали и понимали. Именно тогда, когда Кое, видя в его глазах чрезмерную растерянность и недоумение, тут же несла бокалы и бутылку вина, молча ставя на стол и мягко-мягко окликая, говоря о том, чтобы он доверился ей. Чуя любил пить, когда это было весело. Когда это было громко, когда это было смешно, когда это было объединяющим звеном в цепи его элементов близких людей. Он любил пить со своей семьей. Он мог говорить, говорить всё, что угодно и осознать в какой-то момент, что ему даже ничуть не стыдно за ту хуйню, которую он только что выдал. Казалось, в тот момент Накахара был всемогущим, даже имея огромную, неиссекаемую силу, он все равно считал, что эти моменты были самыми, что ни на есть важными. Знал, что люди вокруг него будут любить не смотря ни на что. Принимать все то, что он так боялся раскрыть, ведь всё рано или поздно кончалось. Оно всегда кончалось. Когда-то, выпивая вместе с ними, в его голове промелькнула мысль, что возможно это в последний раз. После их смерти он напился так, как никогда больше не напивался, а потом страдал от интоксикации, ужасного похмелья и ощущения будто разум был умерщвлён. После этого момента он не любил пить, когда ему плохо, но больше всего он не любил пить когда помнил о том, что когда-то ему было хорошо. Чуя любил, когда люди знали о том, что он большой ценитель искусства алкоголя. Ему нравился весь этот шарм на пути к опьянению, будто это не жизнь была такой жестокой и ноющей где-то в груди, а одна бутылка его дорогого вина могла сделать с ним вещи, вдребезги разбивавшие его оголенное сердце. Чуя любил, когда ему было с кем пить. Но когда всех, с кем когда-то он пил: осталось предательски мало, он продолжал выглядеть очень уверенно и утонченно. Без какого-либо сомнения предлагал выпить, ну потому что, а почему нет, если позволяет того ебаный случай. Чуя любил пить. Чуя так любил пить и так ненавидел все те разы, когда понимал, что пить ему хочется теперь только когда с ним никого нет, он пытался гнать эту мысль. Гнать куда подальше, потому что не хотел оставаться с алкоголем наедине. Не хотел видеть страхи, которые и так осознавал, не хотел чувствовать скрежет своих собственных мыслей, которые не оставляли глазам сухого места. Чуя любил. Он так сильно любил, что каждый раз хотелось больше, выше, быстрее, давай же, сейчас или никогда, только так можно увидеть и услышать собственное сердцебиение. Тут. Да, прямо тут. Прямо под ребрами была огромная зияющая дыра, которая засосала всех составляющих его гребанной жизни в самые жуткие и непосильные страдания. Казалось, если заглянуть туда, можно было больше никогда не вернуться и впасть в кому собственного отчаяния…прямо как…прямо как он. Чуя обожал пить…с ним. До чертиков. До вспыхнувших огоньков в глазах напротив. Они пытливо заглядывали в самую суть и не оставляли другого выбора, кроме как раствориться и наслаждаться причиной своих горящих щек и резко пониженного тона, плавных, но таких ненасытных действий. Казалось бы, это было единственной причиной, почему он не любил пить с этим человеком, но в следующие секунды его мнение менялось: забинтованные руки до одури ласково затаскивали в объятия, что Накахара каждый раз без сопротивлений поддавался, ведь они оба знали, что сейчас это нужно. Мягкая улыбка неполноценного, вздернувшая такие желанные губы была слишком яркой, чтобы мочь хоть как-то контролировать поток встречных реакций. Тогда веснушчатая кожа обжигалась поцелуями и прерывистыми вдохами, обладатель которых видимо даже и не думал сдерживаться. Он любил быть запредельно близко, глубоко, так, чтобы слова больше никогда не хотели произносится, а мысли больше никогда не хотели существовать в их головах потому что…это было приятно, это было тепло, это было по-настоящему комфортно. Комфортно быть понятым. Быть собой здесь и сейчас и не проронить даже и слова. Прочитать глазами всё недовольство и опасение. Именно тогда Чуя понял, что не в алкоголе дело, а в том, что он чувствует. То, с кем он и без алкоголя мог довериться полностью и беспрекословно, потому что близость была удушающе легкой. Он никогда не давил, не уговаривал, не продолжал если что-то было действительно не так. В этих руках Чуя мог быть расслабленным настолько, что и сам для себя удивлялся собственной воле. Он. Только он. Был таким отчужденным, нелюдимым, жестоким и странным, но всегда ждал с распростертыми объятиями, всегда готовым смотреть, слушать, хотеть быть рядом, по-детски восхищаться и любить, несмотря ни на что, несмотря на себя, на всю боль, что выращивала в их головах только больше сомнений. Он ненавидел себя, но никогда об этом не говорил, зато без умолку спрашивал, что если бы всё было иначе, Чуя был бы счастлив? Чуя не был счастлив. И никогда не будет. Потому что спустя столько времени, бокал одиноко стоял у сжавшихся в кулак рук от невыносимой злости внутри. Капли пота, обрамляя стиснутые челюсти, переливались в цвете горечи сгубленных надежд. Одно только его движение, осколки посыплются и, может, даже избавят его от этого зудящего раздражения. Может, он мог бы закончить прямо здесь и сейчас. Только такие трюки напоминают его, что становится слишком тошно. Знакомо. До боли знакомо. Спустя столько похабных речей и ненавистных возгласов, он всё ещё ждал ту теплоту рук и тела, которая для других была недосягаема. В этом осознании он бился несколько лет и так и не понял, зачем всё это было нужно. Всё ещё не находил в себе должной причины начинать всё снова, но постоянно одергивал себя в желании вернуть всё, что когда-либо чувствовал с ним. Чувствовал, не отдавая себе отчета. Чувствовал, бросаясь на истязание. Чувствовал, как же он глупо себя, блять, чувствовал. Глупо. Глупо. Глупо. Глупо. Как же это, блять, было глупо. Да, Накахара Чуя чертовски любил дорогой алкоголь, но, на самом деле, дороже ему была та жизнь, которую у него когда-то так болезненно отняли.