The Triangle of Eternity

              Неизвестная, прибывшая в больницу, скончалась, не приходя в сознание в 05:35 утра. Не было ни родственников, ни друзей, что оплакали бы ее безмолвный уход. Она так и осталась неизвестной, пополнив собой статистику безымянной и совершенно обезличенной цифрой.        Наверное, так и положено для тех, кто был лишь одной из цифр, не более, и нет, не в начале и не в конце, затерялась где-то в середине, став просто частью статистики.        Скажи девушке, чье прошлое имя рассыпалось пеплом в безвестии, кто-то еще до того, как ее привезли в больницу, как именно сложится её жизнь дальше, она бы одарила этого глупого человека нечитаемым взглядом, а после для верности ещё бы пальцем у виска покрутила, может быть, даже разразилась бы целой лекцией на тему невозможности подобного.        Когда все это началось? Наверное, правильным ответом будет… «с того момента, когда ее оглушил автомобильный гудок, а после был сильный удар и темнота». Но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того девушка и не обратила внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочке событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самой себя.        Но обо всем по порядку…       

__________________________________________________

             

— спустя семь лет —

             

Случайность и неизбежность вовсе не обязательно противопоставлены друг другу.

Случайность — это случайность неизбежности, а неизбежность — это неизбежность случайности.

Фэн Цзицай, «Полёт души».

             

[ Гранд-лайн, близ острова «Сэнди-Айленд» ]

                    Корамия стояла на палубе своего корабля с эмблемой Морского Дозора. Прохладный ветер с легкими нотками влаги играл с чёрными волосами. На ее лице застыло выражение крайней задумчивости.        Она помнила, как это было…              

«Приходит в себя девушка медленно, тягуче и совершенно без желания разлеплять глаза. Голова кажется невероятно тяжелой, практически неподъемной.

      

Темно. Очень темно… Веки будто бы наполнены свинцом. Тело не слушается.

      

Глубокий вдох. Выдох.

      

Кажется, в груди что-то обрывается. Нет, все нормально. Только кажется. Еще одна неудачная попытка открыть глаза. Ничего не выходит.

      

Вдох. Выдох.

      

Дышать трудно. Воздух какой-то густой и вязкий. Тяжело. В груди опять что-то больно колет. Кажется, вдох слишком глубокий. Медленно, но получается чуть приоткрыть глаза.

      

Вдох. Выдох.

      

Глаза болят. В легких что-то болезненно колет. Кулаки сжимаются, тут же разжимаясь. Слабость. Тело слушается неохотно.

      

Вдох. Выдох.

      

Снова безрассудная попытка открыть глаза. Резкая боль. Но веки все равно упрямо поднимаются вверх. Тяжело. Больно.

      

Вдох. Выдох.

      

Глаза уже должны привыкнуть к свету. Тело уже может переносить боль. Дышать гораздо легче. Над головой незнакомый потолок. Где она?

      

Вдох. Выдох.

      

Силы постепенно начинают возвращаться. Тело слушается лучше. Уже не больно. Не страшно. Жить можно.

      

Осторожный поворот головы в сторону. Перед глазами расплывчатые пятна. Предметы вокруг постепенно набирают четкость. Вокруг дорогая и старинная мебель, совершенно незнакомая — это точно не ее комната, хотя не сказать, что помнит, какая у неё была комната, но от чего-то уверена, что эта не её.

      

Девушка попыталась сесть и поняла, что с её телом что-то не так. Оно было каким-то вялым и неповоротливым, а ещё стало словно бы меньше и легче. С трудом приняв сидячее положение, сначала растеряно, а потом с ужасом уставилась на собственные руки. Точнее, не на свои, а определенно чьи-то чужие руки, которыми она почему-то могла шевелить, хоть и видела их впервые в жизни: кисти были узкие с длинными пальцами музыканта и, судя по размеру… детские. Девушка, охваченная мрачными и безумными подозрениями, испуганно похлопала себя по груди — та стала совершенно плоской.

      

Тело пробила дрожь — рождённая паникой и страхом.

      

Как она здесь оказалась?

      

— С пробуждением, юная мисс, — незнакомый голос заставил вздрогнуть. — Наконец-то вы очнулись!»

              Да, голова тогда гудела. В глотке пересохло. Во рту было так погано, что не описать цензурными словами. В ушах стоял беспрерывный и раздражающий шум. В общем и целом, такое состояние обычно именуют достаточно емким на ощущения словом: «похмелье». И, судя по качеству и количеству испытываемого, девушка не просто напилась накануне, а сделала это «с помпой». И как только жива осталась после такого-то подвига? Непонятно.        Конечно же, она не сразу поняла, где оказалась, кто этот напуганный старичок и что вообще происходит. А когда стали появляться первые догадки, не поверила. Да и с чего бы ей верить? В конце концов, давно уже не была наивной школьницей, да и в те годы, пусть и грезила о том, чтобы попасть в ту же любимую книгу, фильм, сериал или аниме, все равно понимала, что это невозможно — с годами подобная убеждённость не изменилась. Так что когда понимание только-только стало робко и неохотно подступать, первой мыслью стало то, что ей это все снится, что просто переутомилась и все в таком духе — хотя бы правдоподобно. Понадобились определённые усилия — щипок, счёт собственных пальцев на руках дважды, иголка старичка, взявшего пару капель крови для каких-то своих изысканий — и время, правда, после вопросов: «где я?» и «что происходит?», старичок стал картинно заламывать руки, охать и неустанно твердить о какой-то своей ошибке, после которой все пошло не так, хотя «не так» — далеко не самое подходящее слово для описания сложившейся ситуации.        Только потом пришли воспоминания о сигнальном гудке, слепящих фарах и болезненном ударе, от которого все померкло — но все слишком не четко, размыто. Именно после этого все пусть и с трудом, но сложилось, хотя верилось все равно слабо, ведь попаданчество, новая жизнь — слишком фантастично, чтобы поверить так просто, хотя в детстве вродеи фантазировала о чем-то подобном. И казалось бы… раз фантазии были, почему поверить так сложно? Просто девушка всегда держалась подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. Но была одна вещь, вера в которую у неё сохранилась, несмотря на всю ту острозаточенную «приземленность», что та в себе любовно взрастила. Во что же она верила? Нет, не в попаданчество. В то, что человек рождался либо под счастливой звездой, либо нет, и это преследовало его до конца дней.        Умирать — не приятно. Это вполне можно выдать за общеизвестный факт. Однако мало тех, кто прошел через подобное и смог вернуться, чтобы поделиться впечатлениями. Девушка оказалась в числе таких вот «счастливчиков» слишком неожиданно для самой себя.        Как уже говорилось ранее, девушка всегда держалась подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. И даже то, что она оказалась в чьей-то выдуманной истории, никак не пошатнуло ее веру — только если слегка. Вот только… было одно «но». И это «но» заключалось в том, в чьём теле девушка оказалась. Возможно, попади она в тело какой-нибудь Нами или Чоппера было бы как-то… проще. Но, как выяснилось, «высшие силы» — если это, конечно, они забросили ее сюда — имели своё особое чувство юмора. В чьём теле она оказалась? В Сакадзуки Корамии, той самой, чье настоящее имя «Рокс Д. Корамия» — да-да, та, которая умирает где-то за кадром. Что же не устраивало? Ну-у-у… кроме предопределенной смерти… О ней практически ничего неизвестно, кроме самой основной информации. О чем после этого вообще можно было говорить? И от этого невольно становилось страшно…       

      

«Казалось бы, чего бояться? Не «Чёрная Борода» же явился по ее душу, а просто обеспокоенный состоянием дочери адмирала старичок, который, судя по всему, восстановлением этого самого состояния и занимался, так что, имел полное право волноваться за результат своих трудов. Тогда… что же ее пугало? А то, что получила от настоящей Корамии не так уж и много: тело, знание языка и… все, больше ничего — никаких воспоминаний… ни личных, ни общих. И в этих обстоятельствах ее будущее виделось особенно плачевным. Почему? Хотя бы потому, что тут могли подумать, что девочка с ума сошла или в неё что-то вселилось, если тут такое возможно, конечно — не так уж и далеко от правды. А если ей и удастся убедить местных, что это не так, то проблемы, увы, не решатся. В конце концов, иллюзий по поводу этого мира не имела, слабость и бесполезность среди дозорных — а форма ученицы Морской Академии на вешалке уже висела — не то, что не жаловали, скорее уж, не прощали.

      

Наверное, стоило сказать хоть что-то, чтобы избавиться от этой вязкой, давящей тишины, пропитанной неловкостью девушки, что затаилась в теле ребёнка. Шестерёнки в голове вращались с бешеной скоростью. С десяток самых разных вариантов, словесных конструкций промелькнуло в голове. Они теснились, толкались и разлетались на ошмётки, помеченные, как «забракованные». Что-то просто не подходило, что-то подняло бы уровень неловкости до прямо-таки недостижимой высоты, что-то звучало слишком глупо и не похоже на юную дочь адмирала — не подходило решительно ничего.

      

Молчаливая пауза тем временем затягивалась. Ситуация из статуса «просто странное» плавно переходила в «некомфортное, странное и подозрительное».

      

Где-то на периферии едва уловимо чувствовалось напряжение. И если тишина было эдаким пологом, своеобразным покрывалом, то постепенно и незаметно оно натягивалось — возможно, если прислушаться, то можно было услышать постепенно набирающий силу треск, ведь именно этот звук издавала ткань, когда ее натягивали слишком сильно.

      

— Юная мисс… как вы себя чувствуете? — вновь заговорил лекарь. — Вас что-то беспокоит? Боль? Головокружение? Тошнота? Жар? Слабость?

      

Девушка бы отдала многое, чтобы ее беспокоило все вышеперечисленное вместо всех тех проблем, что навалились неподъёмным грузом на плечи. Но если бы она эти свои мысли озвучила, то вряд ли бы нашла понимание.

      

Амнезия!

      

Да, эта догадка стала сродни самому настоящему озарению. Девушка даже на какой-то миг почувствовала себя Исааком Ньютоном. Нет, серьезно. Вероятно, он тогда испытывал схожие с ней чувства, ведь вместе с упавшим яблоком его пронзила идея, которая по итогу породила закон всемирного тяготения. На девушку, конечно же, ничего не падало. С чего бы чему-то ей падать на голову в покоях Корамии? Но озарение было столь сильным и внезапным, что казалось практически физически ощутимым.

      

Конечно, это был не идеальный выход. Но идеал, как известно, недостижим. А учитывая саму ситуацию и все обстоятельства, идея с амнезией казалась хотя бы приемлемой и могла бы многое объяснить окружающим… наверное. Да, были свои риски, но они хотя бы были приемлемыми. В противном случае, ее могли заподозрить в одержимости и выселить — что произойдёт в этом случае, проверять не хотелось. Сделать вид, что Корамия такая же, какой и была? Вряд ли справится, учитывая, что мало о ней знает, а её память не сохранилась — натурально сыграть маленькую девочку, воспитываемую Сакадзуки, не сможет.

      

— Юная мисс?… Вы в порядке?

      

— Я… — вдох. — …ничего не помню… — выдох. — В памяти сохранились только имя и титул…»

              Девушка не знала, насколько убедительно тогда звучала. Но лекарь поверил, пусть и ужаснулся, явно тоже надеясь, что у дочери адмирала головокружение и тошнота, а не почти полная потеря памяти. И по его экспертному мнению «потеря памяти» — одно из возможных последствий отравления тем ядом, к сожалению, необратимых. И, по правде говоря, сложно было сказать, кто расстроился больше: девочка или лекарь. Впрочем, это и не важно.        Страх. Внутри был лишь страх. Но не тот, поверхностный, а более глубокий, животный, когда хотелось бежать без оглядки, сбивая в кровь ноги, и все лишь для того, чтобы найти укрытие, спрятаться, забиться и сжаться, подобно испуганному зверьку. Собственно, именно таким зверьком девушка себя и ощущала, находясь в покоях маленькой Корамии, в её теле.        Страшнее всего было именно в начале. Ведь в мире у людей множество разных фобий: насекомые, пауки, змеи, высота, глубина, множественные отверстия, огонь, темнота — этот список можно продолжать до бесконечности и ни разу не повториться при этом. Но существовал страх сильнее и древнее прочих. Какой же? Неизвестность — иначе говоря, агнософобия. Так уж исторически сложилось, что человеческий мозг считает, что неизвестность — это опасность, угроза. Когда мозг определит, где опасность, тогда ему легче контролировать весь процесс и защитить своего «обладателя». Психике лучше, когда все идет по плану, как все запланировано, когда есть последовательность и порядок. Мозгу тогда не нужно думать, что будет дальше, ведь тот уже знает, что у него все под контролем, что следует по уже известному сценарию. От того люди всегда стремятся к лучшему, к стабильности — хотят изменений, но в тоже время боятся перемен, потому что нужно будет от чего-то отказаться, от того, к чему привыкли. И вот тут невольно вспоминались слова Говарда Лавкрафта: «Самая старая и сильна эмоция человечества — это страх, а самый старый и самый сильный вид страха — страх перед неизвестностью.». Что тут скажешь? Старина Лавкрафт был прав. Ее окружала густая, вязкая и невероятно концентрированная неизвестность, от чего и было страшно. Она даже не знала, в каком именно времени находится, а значит, и по событиям канона пока ориентироваться не могла.        Следующая неделя была отведена восстановлению Корамии — как раз за это время получилось привыкнуть к новому имени. Отец к дочери заглянул лишь раз. Так что, по сути, в остальном маленькая девочка оказалась предоставлена самой себе, если не считать ещё и лекаря, что часто заглядывал к ней, то ли беспокоясь, что ей станет хуже, то ли надеясь, что случится чудо и память вернётся… чуда не произошло. А так… неделю девочка провела крайне «продуктивно». Она то лежала в апатии, пялясь в потолок, размышляя о тленности бытия, то в каком-то отчаянии исписывала английским листы, вспоминая события аниме и манги, о которых знала, слышала от знакомых в прошлой жизни, то просто под действием любопытства изучала свои покои.        Что сказать? Покои, как покои — огромные, какие, видимо, и полагалось иметь дочери адмирала: все светлое, но одновременно строгое и консервативное, отдающее явно военно-спартанским воспитанием. В эти самые покои входило несколько комнат. Что-то вроде «гостиной» для гостей, а ещё такая же, но уже больше для личного пользования, с балконом. Имелась купальня. Нечто вроде кабинета с книгами, свитками и прочими важными вещами — сразу видно, что Корамия не просто «избалованная дочь адмирала», а именно что «та, кто пойдёт по его стопам», ведь именно здесь, несмотря на юный возраст, она занималась с наставником в частном порядке после уроков в Морской Академии. Ну и, конечно, спальня. Не покои, а хоромы. По правде говоря, когда нынешняя Корамия стала изучать комнаты, в которых жила она прошлая, надеялась узнать побольше. Но… не преуспела. Эти хоромы оказались совершенно обезличенными. Единственное, что удалось найти — небольшая шкатулка в тайнике за занавеской. Казалось бы, вот оно! Наконец, узнает хоть что-то, но… это были просто вещи: окровавленный платок, гребень и многое другое — нет, для Корамии все это было дорого, важно, ценно, но для новой владелицы её тела без так необходимых воспоминаний все это было не больше, чем непонятным хламом. Нет, это определённо были подсказки, вот только без базовых знаний прошлого, разгадать их было невозможно.        Все те знания канона, коих было довольно-таки много, тоже не сильно помогли — Корамия была не тем персонажем, о котором известно достаточно, чтобы свободно и комфортно существовать в её шкуре, к тому же, ещё так и не было пока возможности разобраться с таймлайном. Поэтому в те периоды, насквозь пропитанные апатией, в голову Корамии невольно закрадывались несвойственные ей мысли. Может, её просто проклял кто? А что? Пусть сама она не особо верила во всю эту хрень, но, казалось, что еще чуть-чуть и проникнется каким-то особым мрачным мистицизмом.        На самом деле, стоит сказать, что это не просто. Не так просто, как прописано во многочисленных фанфиках. Нет никакой инструкции или помощи от Высших Сил. Нет сверхъестественной удачи, неуязвимости. В душу просто впились стальными когтями, буквально выдирая из знакомого и родного мира, стирая память о самой себе, сохраняя лишь воспоминания о каноне мира, в который её решили отправить. А все ради чего? Для развлечения тех самых Высших Сил. Никто не спросил нужно ли это. Никто не озаботился тем, как долго «подопытная смертная» проживет в новых условиях и выживет ли.        Честно? Первой мыслью было сбежать на какой-нибудь удаленный и тихий остров — именно это ей шептал ее собственный инстинкт самосохранения. Впрочем, если подумать, если бы ей удалось добраться до тихого и спокойного острова вдали от каноничных событий, то… какие гарантии, что на него не заявится кто-то вроде Арлонга? Да и… вряд ли с ее родословной и нынешней известностью ей вряд ли дадут далеко уйти, к тому же она слишком мала — восемь лет не тот возраст, когда можно выжить самостоятельно, тем более, в таком безумном мире. Знание будущих событий хоть какое-то преимущество. Собственно, именно поэтому с маниакальной настойчивостью и потратила много времени, чтобы понять, в какой именно «точке таймлайна» оказалась — нельзя сказать, что это было просто, но в конечно итоге справилась, хоть точное время выяснить так и не удалось, лишь приблизительное, по которому выходило, что тот же Эйс ещё в плавание не отправился, Сабо жив… до канона слишком далеко.        А ведь окажись все фанфиком, было бы легче. Там ведь как… 1. Девушка попадает в любимый для нее мир. Это ведь так здорово! Предел мечтаний. Но обычно опускаются детали, что в этом мире еще нужно жить. Здесь же пришлось привыкать к новым порядкам и реалиями, ко всему прочему. 2. Она обладает невероятной, просто незабываемой красотой. Нет, тут придраться не к чему. Корамия была похожа на куклу. И речь не о конвейерной «барби», а о тех дорогущих фарфоровых шарнирных куклах, которые обычно собирают коллекционеры или кто-то вроде. Да, она была именно такой. Утончённые и тонкие черты лица, сильно отдающие тем самым видом «аристократизма», который въедался в ДНК, передаваясь из поколения в поколение, как и густые, достающие своими концами до поясницы, чёрные, словно безлунная ночь, волосы. Широкие точеные скулы, чуть раскосые ярко-голубые, цвета льдистого хрусталя, глаза в обрамлении густых и длинных чёрных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный нос, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, две безукоризненно четкие тонкие линии бровей и бледная кожа. Не высокая и не низкая, с длинными ногами, гибкая, жилистая. Действительно точно фарфоровая кукла с обманчивой хрупкостью в сильном теле. Вот только конкретно в этом мире «красота» — не панацея от всех проблем и сама по себе особой погоды не сделает. Но не суть… Что там дальше по списку? 3. Случайная встреча и любовь с первого взгляда. Да, очень смешно. Любовь с первого взгляда — такое точно стоит оставить для сопливого школьного романа. К тому же, учитывая её нынешний возраст — это последнее, на что стоило рассчитывать. Дальше пункты в фанфиках варьируются и прочее. Лично, Корамия была больше озабочена, как жить дальше, И единственной мыслью, что загнанно билась в голове, было то, что ей не хотелось глупо умереть, она вообще не стремилась умирать. Многие готовы были продать душу, чтобы стать попаданкой, ну, или попаданцем. Корамия тоже когда-то хотела оказаться в каком-нибудь любимом сериале. Вот только… реальность оказалась жестокой и неприглядной. Теперь, было желание отдать все, что у неё есть и еще будет, лишь бы переместиться обратно. Но… обратно ничего отыграть было нельзя.        Однако хотела того Корамия или нет, но ей пришлось осваиваться и приживаться.        Поначалу долгое время ее никто всерьез не воспринимал, даже сейчас находились те, кто был абсолютно уверен в том, что высокое звание «капитан» в свои пятнадцать она получила лишь благодаря отцу. Никому бы и в голову не пришло поучить ее манерам или укорить в чем-то. У неё всегда был загодя продуманный кодекс, к любым неожиданностям она была готова, и даже, наступив в темной комнате на хвост черной кошки, говорила: «Ой!», а вовсе не то, что восклицали остальные, якобы уважаемые и приличные, люди. А все потому, что Корамия прекрасно была знакома со словом «долг». Оно сопровождало ее ещё в прошлой жизни практически с рождения. Многие отдали бы все, чтобы стать дочерью одного из адмиралов, совершенно не подозревая, что за этим кроется. Девушка с самого детства была скована по рукам и ногам. Она должна была быть идеальной дочерью, должна слушаться отца, должна держать лицо, должна была быть дозорным, что нёс свою службу без единого промаха, должна печься о своей репутации, должна будет выйти замуж за того, на кого ей укажут, должна общаться с равными по положению людьми, должна делать все на благо справедливости, дозора, своего отца… должна, должна, должна… Одной все эти «должна» на своих плечах не унести.        Наверное, Корамия должна была быть счастлива. Ведь достигнув своего звания в столь юном возрасте, она получила и одобрение своего отца. Но… все далеко не так просто, как могло показаться на первый взгляд, особенно если судить по прошлому Корамии, которое удалось выяснить.        Корамия родилась на два месяца раньше срока, не весила и килограмма. Надежды на то, что девочка выживет, не было — даже ее мать не верила, хотя эта женщина верила лишь в звон монет и ни во что более. Но совсем ещё юная, едва родившаяся, Рокс Д. боролась за свою жизнь, и с того момента ей предстояло бороться за нее и впредь.        На самом выживании сразу после рождения ничего не закончилось. Мать, зарабатывавшая тем, что продавала своё тело, хотела мальчика и именно ради этого устремления не пыталась избавиться от ребёнка до его рождения — сын, тем более, от Рокса Д. Шебека, должен был помогать, стать опорой. Но родилась девочка. Роды проходили тяжело и раньше условленного срока, а закончилось все тем, что новоявленная мать узнала о том, что родившаяся дочь будет ее первым и последним ребёнком, больше родить не сможет. Так девочка, что отчаянно боролась за свою жизнь, стала огромнейшим разочарованием для своей матери, едва появившись на свет. За это в награду ей досталась совершенно неограниченная нелюбовь матери.        Девушка, еще будучи ребёнком знала, кто был в действительности ее отцом — Сакадзуки Акаину, забрав ее у матери, скрыл этот факт от общественности, но не от неё, не забывая напоминать от случая к случаю о том, что именно благодаря лишь ему одному ее не убили ещё в детстве за то, чьей дочерью была, внушая мысль о том, что Корамия должна была быть благодарна за еду, воду и крышу над головой, за шанс на достойную жизнь. Девушка, действительно, была благодарна. Причём, настолько, что соответствовала ожиданиям приемного отца, точнее… изо всех сил старалась им соответствовать, новая же Корамия проступала так же, но не по той же причине, просто на данный момент это был единственный способ выжить, не быть казнённой за то неизвестное преступление, как было в каноне. Природное упрямство помогало ей в этом, но вот все остальное пришлось изо дня в день давить в зародыше. Упрямая, импульсивная, вздорная, прямолинейная и не без острого языка, с горячем сердцем, непозволительно мечтательная, грезящая о море, свободе и приключениях, раз оказалась здесь — все это неизбежно вступало в конфликт со строгими рамками и правилами службы в дозоре. Иногда казалось, что в ней уживалось сразу несколько «Корамий» скрытых единой оболочкой. Идеальная и непогрешимая Сакадзуки Корамия, к которой не придраться — именно что оболочка, выдрессированная, выточенная приёмным отцом, в угоду которому пришлось душить себя настоящую.        В ее клетке из бесчисленных обязательств и бесконечных «должна» воздух постепенно заканчивался. В такие моменты девушке безумно хотелось сделать глубокий вдох. Когда хоть немного ослаблялся контроль, ей казалось, что в неё попадало смехотворно мизерное количество воздуха. Было стойкое ощущение того, что стоило закрыть глаза, как по венам заструится паника, оплетая ее крепкими, вспарывающими плоть канатами, затягивающими ее в водоворот. Неприятные мурашки россыпью мчались по телу, распространяя жару и холод в совершенно разных плоскостях. Нехватка воздуха — вот, что ощущала Корамия. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние можно было оправдать внешними причинами, но… нет. Оно уходило корнями глубже, в само ее естество. Первые ростки оказались пущены тогда, когда она едва научилась ходить в прошлой жизни.        Но важно ли это сейчас? Корамия оказалась на палубе до восхода солнца не для того, что перемалывать собственную жизнь безжалостными жерновами. Ей просто хотелось побыть хотя бы немного без подчиненных, что смотрели на неё, как на пример для подражания, хотя бы чуть-чуть побыть наедине с собой, с той собой, у которой девушка так упрямо пыталась отнять живительный кислород.        Корамия с детства помнила только это состояние в природе и не могла объяснить, почему все именно так. Оно начиналось только ясным утром, чуть раньше восхода солнца, до его первых лучей. Безоблачное небо уже начинало высветляться и медленно, словно нехотя, разбегалось множеством красок и оттенков. Глубокую темно-синюю бирюзу, плавно перетекая из одного цвета в другой, сменял туманный нежно-розовый, постепенно становясь ярким, насыщенным, почти алым…        Вода, рассекаемая кораблем, что стремительно двигался к суше, еще темная, незрячая, сумеречная, но уже не ночная. Она медленно просыпалась и тихо избавлялась от ночных, окутывающих ее невесомых покровов. Если дул ветер, то наступал полный штиль. Все в мире замолкало и становилось оцепенелым, но уже не спящим. Все живое и неживое в единый миг замирало, словно парализованное, и этой неведомой стихии всецело подчинялся и человек. Отчего-то становилось страшно нарушить вселенскую минуту молчания…        Корамия не понимала, что происходило с ней в это время, да и не нужно было понимать. Очень важно было прочувствовать это состояние до спирающего горло комка неясной и какой-то высочайшей тревоги, до волны озноба, пробежавшего по телу, до слезы, словно выдутой ветром. Все это происходило не часто, лишь, когда ей случалось в предрассветный час быть уже на ногах и пережить недолгие минуты неведомого спокойствия, в самый пик которого и происходило это необъяснимое явление. Его можно было бы назвать дуновением, неким беззвучным, таинственным вздохом небес.        Корамия запустила пятерню в волосы, зачесывая их назад, шумно выдыхая — этот жест был буквально пропитан какой-то растерянностью, даже отчаянностью, словно девушка оказалась перед проблемой, которую так просто не решить.        В чем же дело? Буквально месяц назад Корамия виделась в последний раз со своим приёмным отцом. Он тогда вытащил из-под плаща небольшой фрукт. Тот был размером с яблоко, не больше. И цвет… Черный с красными и желтыми пульсирующими прожилками. Честно признаться, Корамия никогда еще не видела ничего подобного настолько близко, буквально на расстоянии вытянутой руки, однако сразу догадалась, что это — тут большого ума не надо. Дьявольский фрукт. Бесконечный список того, за что девушка должна была быть благодарна мужчине, разросся ещё на один пункт. Надо сказать, она сразу взяла неожиданно тёплый и будто бы живой фрукт в руки, но впиваться в него зубами, чтобы отхватить кусочек не спешила — даже слова отца о том, что фрукт относился к сильному и редкому типу «мифический зоан», пусть и свойства конкретно этого плода ему были неизвестны, никак на неё не повлияли. Когда же Корамия сделала свой первый укус, тут же сморщилась. Было такое ощущение, что надышалась гарью, а рот оказался забит углём и остатками сгоревшего дерева. Ничего вкусного не было, впрочем, иного ожидать не приходилось, но девушка стоически это терпела. Похоже, умение плавать ей было тоже ни к чему, раз она так просто согласилась обменять его на какую-то неизвестную силу. Но это сила ей была нужно, ей нужно было все, что помогло бы выжить. Так… в чем же состояла проблема, которую все никак не удавалось решить? Ведь, несмотря на то, что Корамия лишилась возможности плавать, приёмный отец дал ей в руки весомую силу, с которой остальным так или иначе придётся считаться, да и продвижению по службе подобное поможет — казалось, поводов для расстройства и смятения попросту не было, не могло быть. Что тут скажешь? Плавать девушка действительно больше не могла. Вот только… прошёл месяц, а обещанные способности так себя никак не проявили. И ведь нельзя сказать, что Корамия не старалась. Изучила несколько книг о дьявольских фруктах, точнее, конкретно о мифических зоанах — к сожалению, об этом типе плодов было известно меньше всего, что, предсказуемо, не только не упрощало задачу, наоборот, лишь усложняло ее. Посоветоваться тоже было особо не с кем — не тревожить же главнокомандующего Сэнгоку? Поэтому в ход шли и тренировки на износ, и медитации, даже иглоукалывание. Однако ничего из этого не помогло. Так что, единственное, что обрела девушка, так это полное неумение плавать, сделавшее ее по итогу слабее, чем она была до этого — не ахти какой прогресс, как ни крути… от мифического зоана ждала чего угодно, но только не этого. Собственно, именно поэтому Корамия и оказалась растеряна, выбита из колеи, застывшая в странной и совершенно неконтролируемой невесомости, не зная, что делать дальше.        Корамия обычно хорошо держала себя в руках, хотя иногда и случались сложности, но конкретно сейчас нагромождение вопросов без ответов, ее зацикленность на том, что необходимо всегда знать все неизвестные переменные в уравнении, что главное успешно выполнить поставленную задачу, чтобы не получить от отца наказание — все это играло против неё.        На миг подумалось… а что бы сказал приёмный отец, окажись он вдруг рядом и увидь дочь в таком состоянии, узнай об отсутствии каких-либо результатов в освоении дьявольского фрукта?              

«Я тобой разочарован.»

              Всего три коротких и лаконичных слова. Вот только смысла в них сокрыто было гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. И да… это были бы именно эти слова.        Вот только ими бы не ограничился…        Корамия будто бы видела его в этот момент… словно он был действительно здесь, рядом.        Приёмный отец бы лишь сжал губы ещё сильнее, от чего те превратились бы в тонкую линию, в то время как в его глазах прочно застыло разочарование — именно таким взглядом он всегда щедро одаривал Корамию, несмотря на все ее успехи, несмотря на все попытки оправдать его ожидания… словно она и впрямь была самым большим его разочарованием. В такие моменты, ощущая на себе подобный взгляд, прошлая Корамия, будучи ещё совсем желтоголовой девчонкой, изо всех сил старалась все исправить, выправить. Но… Правда в том, что каждый такой взгляд оставлял саднящие царапины-порезы где-то внутри, в наличии которых она вряд ли бы призналась даже самой себе. Нынешняя же Кораммя видела при взгляде на отца свой приговор.        Слишком хорошо знала, как легко вывести приемного отца из себя и насколько невозможно заполучить его одобрение. Корамия прекрасно помнила тот момент, тяжелым грузом, оставшимся на ее сердце, когда бесконечное количество правил ещё не давили так сильно, прибивая к земле. Помнила холод бумаги, что впитала в себя морозность и влажность воздуха за окном — погода тогда стояла не лучшая, но она в тот момент волновала ее меньше всего. Помнила, как собственный чуть вздернутый носик улавливал аромат нового пергамента и чернил. Помнила, как подрагивающие от волнения и неверия пальцы удерживали письмо, в котором был табель успеваемости, пришедший из морской академии, с высшими баллами, так, словно это было нечто хрупкое, готовое разлететься на мириады микрочастиц от любого неаккуратного движения — ее первый табель успеваемости, не тот, который принадлежал прошлой Корамии, а ее, только ее. Помнила, как собственное сердце отчаянно трепыхалось о чугунные рёбра, в то время как ноги слабели, становились почти ватными. Корамия стояла навытяжку перед своим приемным отцом. Она была горда собой за все те усилия, за, наконец, оправданные ожидания. Но… Сакадзуки Акаину лишь с трудом, нехотя, оторвался от бумаг, удостоив девушку скользящим взглядом, полного холода и недовольства от того, что его оторвали от более важных дел, чем какие-то оценки. «Ты решила оторвать меня от работы только ради этого?» — единственный вопрос. Его глаза уже не смотрели на нее. Ее руки сильнее сжали письмо, которое потеряло свою особенную неизмеримую ценность, став обычной никому ненужной бумажкой. Казалось, если прислушаться, то можно было услышать звон собственных разбитых мечтаний, где все прошло совсем не так, как случилось в реальности. А тут сухое и холодное: «Ты решила оторвать меня от работы только ради этого?», которое, несмотря на всю легкость того, как было произнесено, по мощи оказалось сравнимо с девятым валом, не меньше. И словно бы этого было мало, вдогонку прозвучавшему вопросу последовало: «Ты еще здесь?». И эти небрежно брошенные слова звонкой пощечиной хлестнули Корамию по щеке, отрезвляя, гадким и мерзким осадком оседая внутри. Она сама стала себе казаться какой-то менее значимой, под стать тому письму. Хотя чего ещё ожидать от Сакадзуки Акаину?              

«Я тобой разочарован.»

              Корамия тряхнула головой, отгоняя неподходящие, по ее мнению, мысли.        В конце концов, она никогда не была сильна в жалости к себе и прочих не самых приятных вещах, чего нельзя сказать о самокопании, в чем у неё самая настоящая страсть. Да, происходящее располагало к подобному, но все же… начинать не стоило. Это, в любом случае, не решило бы ни одной проблемы, а лишь усилило бы и продлило внутреннюю агонию — того, что было, и так уже в избытке.        Ей нужно взять себя в руки. Прямо сейчас. Если не хотела выставить себя полной идиоткой и упасть в глазах своих людей, что постепенно высыпали на палубу, дрессированно отдавая честь. В конце концов, Корамия являлась капитаном и имела целую команду в своём подчинении, а значит, не имела право на отвлечение и мысли, что никак не помогали делу, только ослабляя ее. К тому же, так или иначе, но Корамия найдёт решение своей проблемы, всегда находила — как уже говорилось ранее, упрямства и целеустремлённости ей не занимать.        Глубокий вдох. Прикрытые на мгновение глаза. Шумный выдох. Ее глаза распахнулись.        Конечно, это толком не помогло. Но немного легче стало.        Тем более, вдалеке уже замаячил остров, где девушка планировала пополнить запасы и немного перевести дух от морского патрулирования…              

[остров «Сэнди-Айленд», королевство Алабаста, город-порт Нанохана]

                    Город-порт Нанохана встретил дозорных, прибывших за провизией, жаром, хотя иного от здешних мест вряд ли стоило ожидать. Палящее днём солнце неподготовленного человека вполне могло с ума. «Сэнди-Айленд» вообще был всегда щедр на солнечный свет, который больше обжигал, чем согревал. Воздух горячий, как будто сам плавился от жары. И этот песок… сухой, раскаленный — от него веяло сухим жаром, как из открытых дверей кузницы. Он забивался в глаза, нос и рот… казалось, облеплял все тело, вызывая нервный зуд. И даже многочисленные навесы и тени каменных зданий то тут, то там не слишком спасали, особенно если были проблемы с выносливостью и неприменимость со здешними погодными условиями.        Корамия была не из капризных, которые даже в дозоре встречались, несмотря на то, что служба вроде как к подобному не располагала: речь об эстетах, гурманах, неженках, предпочитающих даже задницу подтирать лепестками роз. Нет, девушке даже нравилось в Нанохане, хотя тут и жарковато, но ей тепло всегда нравилось больше холода — так что, все в итоге было вполне терпимо.        Город Нанохана напоминал собой самый настоящий живой организм. Длинные каменные здания выстроены зубчатыми обезличенными рядами с промежутками геометрических линий дорог, из-за чего все это напоминало один большой и нескончаемый лабиринт. Дома-зубья щетинились, как дряхлые ежи. Было четкое ощущение, что неопытный и сумасшедший хирург сшил трясущейся рукой множество организмов в свое надтреснутое каменное единое целое, осыпающееся мелким крошевом и рыдающее трещинами, припорошенными вездесушим песком. Все это переполняла жизнь, эдакий низкочастотный гул, тоскливый и монотонный, но такой привычный для своих жителей.        Корамия шла по торговой площади, что была заполнена людьми всех мастей: местные жители, путешественники, охотники за головами. Хотя торговая площадь в Нанохане никогда и не бывала пустой. Средоточие почти всего самого необходимого, что так нужно было тем, кто плавал по Гранд-Лайн, было именно в здешних лавках. И, кажется, местные торговцы были только рады, завышая цены для чужаков, что остановились здесь пополнить свои запасы.        Кто-то пополнял свои запасы, как команда Корамии, четко следуя списку необходимого — они уважали ее и слушались, поэтому их вполне можно было оставить без бдительного присмотра. Кто-то хотел обновить свой гардероб, либо приобрести знаменитые духи, в основном это касалось женщин, конечно, причем любого возраста. А у кого-то возможно закончились ингредиенты для лечебных отваров, и именно поэтому рядом со входом в лавку со всевозможными травами образовалась такая очередь. Рядом с оружейной можно было встретить мечников. Некоторые же надумали приобрести домашнего питомца. Вот из дверей одной из лавок вышел улыбающийся мальчик, со щенком на руках. Ему, наверное, долго пришлось уговаривать собственных родителей, но в итоге они сдались и сейчас вымученно переглядывались. Наверное, пытались мысленно решить, кто же будет кормить щенка, а кто его выгуливать, так как их сын, похоже, даже и не думал об этом. А девочка постарше решила выбрать более оригинального зверька. Летучая мышь в клетке, которую та держала, никак не могла успокоиться. Наверное, потому что не привыкла, когда ее «дом» постоянно встряхивают.        Да… торговая площадь Наноханы всегда была заполнена до отказа, и у торговцев никогда не было недостатка в клиентах. Здесь даже самые деловитые на вид путники, отбрасывали все свои не радужные мысли в сторону и шли на поводу у торгашей, которые уж точно знали, как привлечь потенциального покупателя. Это место совершенно не изменилось с того раза, как девушка была здесь впервые        Изначально планировался самый обычный день — пополнение запасов не было каким-то особым событием, став больше чем-то обычным, рядовым. Так что, конкретно для нее не ожидалось ничего неожиданного или из ряда вон выходящего, все вполне вписывалось в разряд «привычное и необходимое». Корамия бы назвала подобное «затишьем». Так что, это затишье даже комфортно для неё. Только вот… девушка забыла, что затишье — всегда лишь короткая передышка перед бурей.        И эта самая «буря» случилась. Неожиданности, нарушающие привычный уклад, происходят не случайно… Не по случайности. Не по ошибке. Тут не бывает осечек. В каждом из наших поступков, от обыденного до возвышенного. Когда переходим улицу, во время работы, службы, секса или чего-то еще. Любое решение способно изменить привычный курс, запустить цепочку событий, которую не просчитать, не предугадать, сколько ни пытайся.        Так вот…        Что там было? Точно. Совершенно обычный день, ничего из ряда вон выходящего и все в таком духе. Но… Тут как раз подойдёт ещё одно весьма жизненное высказывание, которое бьет не в бровь, а в глаз. Какое? «То, чего меньше всего ждёшь, имеет все шансы произойти в самый неожиданный и неподходящий момент» — иначе говоря, судьба любит… сюрпризы.        Бытует мнение, что люди способны предчувствовать опасность или изменения в своей жизни — чем-то в этом даже похожи на животных, которые сбегают с привычных им земель за некоторое время до извержения вулкана. Люди обязаны чувствовать, когда все неуклонно начинало меняться. Даже если эти изменения были крохотными, незаметными — как известно, дьявол обычно крылся именно в мелочах. Все «мелочи», неровности и несостыковки… они всегда вели к чему-то. Кульминация должна произойти, даже если пока еще сложно было хотя бы предположить, откуда и когда прилетит. Корыстях всегда доверяла своему чутью — так уж сложилось. Оно ее не подводило: помогало выкручиваться из порою, казалось бы, безвыходных ситуаций. Возможно, имей девушка способность предсказывать будущее и знай, как изменится ее жизнь, а все из-за простого и довольно-таки тривиального желания заглянуть в таверну, чтобы перекусить, то развернулась бы ещё у входа, возвращаясь на корабль. Впрочем, так ли легко изменить предначертанное? Сказать с уверенностью было сложно, на самом деле. И, как бы там ни было, но Корамия и правда хотела есть и пить, поэтому не видела никакого смысла отказывать себе в удовлетворении подобных желаний.        Небольшая таверна «У Тодда» ничем не отличалась от сотен других таких же. Освещение, несмотря на палящее солнце снаружи, тут было тусклым, почти интимным — наверное, темнее, чем следовало бы. Впрочем, разглядывать тут было особого нечего, если быть честным. Посуда и интерьер абсолютно безликие на первый взгляд, но стоило провести широкой ладонью по барной стойке, чувствуя каждую трещину, скол, как приходит понимание, что даже с внешней безликостью, у этого места был свой характер, имелась неповторимая история — это привлекало гораздо больше, чем абсолютные гладкость и идеальность «новомодных» дорогих заведений в больших городах. Сам зал, к слову, оказался довольно просторным, но не огромным. Беззубая в своей громкости музыка играла на фоне. Куда ни глянь — все заведение будто собрано из одинаковых безымянных кубиков, которые можно переставлять, как угодно, с равным успехом.        Корамия обвела взглядом зал, отмечая, что тут не так уж и людно, хотя некоторые места все же оказались заняты.        Взгляд невольно остановился на девушке, что одиноко сидела за столиком, сжимая в руке кружку рома, но пить по какой-то причине не спешила, словно заказала его и вовсе лишь для того, чтобы хоть немного подходить месту, где оказалась.              — Эй, дозорная, — окликнули ее из-за стойки. — Подсказать что? — этот голос, собственно, и вернул в реальность. — Ты не стой столбом. Чай не в музее, — ему не помешало бы быть повежливее, но учитывая, что работал он тут в одиночестве, то его можно было понять и закрыть глаза на это.        Корамию просить дважды не пришлось. И вскоре она оказалась на высоком стуле за стойкой, решив не занимать ни один из столиков.        Старик за стойкой… Крючковатый нос, лицо, испещренное глубокими морщинами. Он был похож на старого колдуна из сказок, чем, наверняка, и пугал местных ребятишек, заставляя тех разбегаться в стороны, едва завидев его приближение. В далеком детстве Корамия, возможно, тоже испугалась бы его, хотя причин для этого особых не было. Но сейчас… понимала, что это не более, чем просто старик, правда, уставший.        Корамия не знала, с чего вдруг в ней проросла уверенность в том, что перед ней тот самый «Тодд». Возможно, все от того, что никаких других работников не было, кроме него, или попросту чутье. Но это определенно он. К тому же, ему подходило подобное имя — глупое и смешное оправдание для собственной внезапной догадки, но как уж вышло.              — Здравствуйте, — вежливость была своего рода неотступной тенью идеальной Сакадзуки Корамии. — Одну пинту рома, пожалуйста. И немного яблочного пирога.        Тодд на это только фыркнул. Ему казалось, что девушка его не услышала. Откуда ж ему было знать, что это не так? Корамия без труда уловила: «Вежливая какая выискалась на мою голову…», но ничего на это не сказала.        А что? Девушке ни к чему сейчас были лишние конфликты. Она просто пришла немного перевести дух после палящего солнца и немного перекусить, не более того.              — Возьми лучше их фирменный. Ананасовый. Гарантирую, не пожалеешь.        Сначала был голос. Голос неизвестного оказался неожиданностью, почему-то выбивая из колеи, стоило тому только зазвучать, невольно сбивая дыхание Корамии с ровного ритма, заставляя глаза на миг расшириться. Гармоничный, густой, глубокий, бархатный, ленивыми и меланхоличными нотками… В голову девушки пришло совершенно дурацкое сравнение с заклинателями змей, но от чего-то прямо сейчас это сравнение казалось наиболее точным, близким — должно быть, те умельцы в чурбанах звучали так же.        Корамия обернулась на источник голоса, что оказался совсем рядом, буквально на соседнем высоком стуле слева от неё.        Оказался отмечен довольно высокий рост и крепкое телосложение. Не такое тяжеловесное, какое могло бы быть. Нет, у него оно было крепким и жилистым, если судить по плечам и рукам. Еще этот незнакомец являлся блондином, волосы чуть волнистые, придавшее его голове странное сходство с ананасом. Черты лица ровные, даже резкие, плюс, щетина на подбородке. Взгляд казался сонным с едва уловимыми хищными нотками, что, несмотря на яркость образа, делало его мрачным. Но вся тяжеловесность этого взгляда, покрывалась трещинами из-за васильковых глаз, которые не подходили, не вписывались и воспринимались совершенно неправильно, как если бы на черно-белой картине появилась гротескная и лишняя, искрящаяся насыщенностью весеннего цвета, клякса, растекаясь по холсту неровными краями.        А ещё… ещё этот парень ей был словно бы знаком. Почти «дежавю», если можно так выразиться. Корамия не могла похвастаться феноменальной памятью на лица, но почему-то прямо сейчас ей казалось, что уже видела его где-то, как если бы пересекались, причём, больше, чем просто мимолётно. Странно.        Она всматривалась в его лицо. Казалось, если продолжит смотреть ещё хотя бы пару секунд, то обязательно вспомнит. Но память подводила, а нужные воспоминания ускользали от неё со змеиной ловкостью, не давая за них зацепиться, оставляя после себя лишь зыбкий флёр узнавания.        Может, он странствующий торговец?..        Корамия поняла, что смотрела непозволительно долго, слишком поздно. «Воришка» был застукан на месте преступления — именно этим виделось происходящее. Светло-серые глаза схлестнулись с голубыми. Растерявшись от внезапности этого события, Корамия застыла, кажется, даже задержав на пару мгновений дыхание, прямо как лань, застигнутая врасплох охотником, когда пыталась перебежать ему дорогу.        В такие моменты романтичные барышни, начитавшись бульварных романов, обязательно упомянули бы, что время будто бы замерло, дабы продлить магнетический и волшебный момент. Но это не было ни чем-то магнетическим, ни, тем более, волшебным. Для Корамии это был момент позора и слабости, неудача — впервые ее вот так просто ловили на изучении других игроков. Время не остановилось, оно просто замедлилось, издеваясь, вгрызаясь зубами в идеальность девушки.              — Что? Нравлюсь? — обернулся к ней всем телом, в то время как губы разошлись в усмешке, хотя взгляд все так же оставался спокойный, словно бы сонным. — Старик Тодд прав. Это не музей, а я не экспонат, йой.        Ее взгляд невольно цепляется за яркое пятно на груди, которое раньше оставалось незамеченным из-за того, что незнакомец сидел к ней боком. Ей понадобилось несколько минут, чтобы понять, что это не просто какое-пятно, а ярко синего цвета крест и усы полумесяцем — знак пиратов Белоуса. Словно в замедленной съемке Корамия подняла свой взгляд обратно вверх, наблюдая за тем, как бровь на спокойном лице приподнимается, точной режущей гранью обозначая безмолвный вопрос, а усмешка на губах проступила лишь ярче, отчётливее.        Он понял, что она его узнала.        Да, девушка вспомнила его с непозволительным опозданием. Действительно, видела его на розыскных листовках с огромной наградой за его голову, да и в прошлой жизни, когда смотрела аниме, просто за годы некоторые моменты потускнели. Перед ней был никто иной, как «Феникс» Марко, командир первого дивизиона пиратов Белоуса.        То, что Корамия из всех возможных пиратов столкнулась именно с командиром первого дивизиона пиратов Белоуса, не было чем-то неожиданным. На самом деле, это прекрасно вписывалось в схему из сотни вероятностей, почти сразу прорываясь в основную десятку — «топ 10», кажется, именно так назывался рейтинг самых разыскиваемых пиратов. Что сказать? В матрице вероятностей все сложнее хотя бы тем, что у каждого случая, у каждого события, вне зависимости от его значимости, есть свой топ вероятностей. Этот «топ», как правило, мы выбираем сами с помощью нашего восприятия, мировоззрения, привычек и прочего. И если так посмотреть, то этот топ весьма субъективен и ненадёжен. Но какой есть…        Собственно, то, что все сложилось именно так, а не иначе, и правда было ожидаемо, ведь это было ничем иным, как ошибкой, просчётом — нужно было просто пополнить запасы, не стоило приходить сюда. Так что, ошиблась именно Корамия. В конце концов, она могла просто выбрать другую таверну.        Можно было бы предположить, что девушка боялась, понимая разницу в силе. Но… нет. Страха не было. Просто Корамия и вправду не искала конфликтов, лишь хотела немного отдохнуть от палящего солнца, выпить ром и поесть яблочного пирога.              — Я смотрю, у тебя нет проблем с обедами в людных местах, командир первого дивизиона пиратов Белоуса «Феникс» Марко? — произнесла достаточно холодно, когда все же удалось взять себя в руки после некоторой растерянности.              — Узнала-таки, — отозвался тот и, кажется, даже нисколько не напрягся от того, что рядом с ним оказался капитан Морского Дозора. — И что же ты намерена делать, госпожа дозорная?              — Я тебя арестую, — бросила ему буквально в лицо Корамия, а в ее взгляде читался вызов, подпитанный непуганым упрямством, хотя на деле у неё просто не было выбора, ведь не зная, за какое именно преступление она была казнена в каноне, она не могла просто встретить пирата и отпустить, хоть тот и был сильнее.              — Как самоуверенно, йой, — протянул он. — Думаешь, у тебя получится?        Легко ему говорить... Она и без того знала, что у неё не получится.