Домой в Париж

Понастроят домов, а потом живут порознь. Что Миша, что Аня. Мужчина около пяти минут по приезде тратит на смакование сигареты, а это святое дело, учитывая, что при ребенке старается себя травить как можно реже. Хотя прямо сейчас, если ничего не скрывать, в нем литр пива, но это для того, чтобы в тонусе оставаться. Горшенёв умирает без Князевой, а она все понять этого не может. Если он и согласился так легко с разводом, то не значит это, что правда был готов. И прощения за всю хуйню давно пора попросить, а Миша не может, тупо не умеет. Да и взорвется страшно, если раскаяние не сработает, ещё больше проблем наворотит. Затушенный окурок тащит до уличной урны во дворе "своей семьи", стучит ребром ладони, собранной в кулак, по двери и ждёт, считая секунды. — Привет, — дежурно проговаривает хриплым ослабшим голосом, когда видит перед собой почти уже бывшую жену, уголки губ поднимаются в попытке улыбнуться, но вскоре расслабляются. Никогда ни в чем не признается, вот принципиально не будет вываливать свои мысли вслух. Только глазами умоляет Анну, чтобы хоть раз поняла, что у Миши внутри творится. Но и жалкий взгляд очень скоро превращается в прищур — особенно презрительный, когда нервяки вынуждают подбородок рывком вверх подняться. Херово, что по-настоящему любимую он даже деньгами приманить не может, вообще ничем ее рядом не удержать, у нее все есть. У Князевой всего даже больше, чем у Горшенёва, это и обижает. А машина все ещё ждёт, Миша додумался заранее предупредить водителя, что ждать, возможно, придется долго. Мало ли, какие будут обстоятельства. — Ты с нами? — говорит равнодушно, но выдает себя, нервно почесывая щеку.