Домой в Париж

Горшенёв отстранённость "возлюбенной" на секунду путает с заигрыванием, считает откровенным вызовом, поэтому вновь подаётся вперёд, явно готовый проломить собственные рёбра своим стремлением, но нет, он вовремя останавливается; кулак, упертый в грудь, не сразу, но всё же усмиряет порыв. Миша с читаемым желанием наблюдает за движением сочных губ, форму которых даже с закрытыми глазами точно нарисует. Ему был дан не один десяток лет, чтобы всё подробно запомнить в чужом лице, пускай и трезвым почти не бывал. Оправдание вроде «я просто зверь» так и остаётся неозвученным. Не для того он так долго всем доказывает, что является человеком умным-разумным, чтобы опять до зверя в чьих-то глазах скатиться. Через плечо Анны глядит на сына, напомнившего о себе. Мелкий будто знает, где его зачали, настоящий гурман. Миша по-прежнему думает, что всё произошло за углом ресторана в Москве, из которого их — громко обсуждающих ужин каннибалов — очень скоро выгнали, вот они и скинули штаны, чтобы не так обидно было. Хотя, в тот период они так часто трахались, что уже не высчитать, в какой именно момент марафона им столь крупно повезло. — И-ээ, — дергает Аню за руку, которую тут же выкидывает из своей хватки, а то ещё чуть-чуть и Князева решит связать супруга и закинуть в багажник. — И мне, можно? — не станет принимать отказы на свою невинную просьбу. Надоело уже оставаться в забегаловках, в одиночку стрёмно там тусоваться, а дома то сыр, то колбасу надкусывает, не отходя от холодильника. Хоть и не голодом сидит, но всё не то. Мяса бы хоть какого-нибудь, ну, сойдут и не слипшиеся макароны, даже зелёные. — Сань, скажи ей, что можно, — начинает втягивать малого в заговор, но его голос и впрямь может помочь. Ещё интересно посмотреть на "Оксану", которую ждёт Анна после девяти. Не верит он, пусть и драки не хочет. Мальчик глядит на маму, а затем на отца, который глаза нетерпеливо вылупил. — Мам, папе тоже можно, — кивает деловито Саша, ощутив свою важность, а потом ладонью звонко заряжает по ладони Миши.