Домой в Париж

Горшенёв до последнего держится, чтобы не пошутить над тем, как выглядит Анна с этой фруктовой сосулькой и всё ждёт, когда её губы посинеют. Впрочем, такие шутки слишком очевидны, поэтому и не вырываются наружу. Миша забирает без разрешения недоеденное мороженое странной формы. Несмотря на отсутствие аппетита, Саню надо как-то проучить. Держит руку Ани за запястье и языком суховато проходится по ладони Князевой, чтобы от липкости кожу избавить, а затем всё ту же ладонь вытирает о свою куртку. Торопится избавиться от мороженого почти за раз, не оставляет даже вафли, о чём жалеет, когда пережёвывает. Ладно, пропавшая вода стоила того шоу, что устроила Анна в пылу. Губы рукавом вытирает бескультурно, когда во рту остаётся только пара крошек. Желание перекурить сейчас не исполнить, поэтому свободные уста устроят то, что уже не могут умалчивать. Князева должна была быть готовой ко всему, раз уж согласилась пойти с ними. Или просто она не очень верит, что Миша способен за мелким нормально уследить? Хер знает, но суть в том, что Аня с ними, а ещё важнее — с ним, с Мишей, который ей, вроде как, противен. — Ань, — обнимает её за руку, нехотя переводя взгляд от мелкого к жене. — Ты помнишь, м, как сказать... Помнишь, что стало последней каплей? — интересуется полушёпотом, чтобы до ушей Сани не долетало, пусть и увлечён он экзотичным медведем. Не может Горшенёв сам вспомнить, на что жаловалась супруга прямо, а со стороны посмотреть на своё поведение не может. Когда-то он вытворял куда больше плохих вещей, пожалуй, лучшее было время, только оставшиеся зубы болели.