Кабинет

      Мерное тиканье часов в кабинете, еле ощутимый запах табака и старой бумаги которая лежит здесь годами. Здесь никому нет дела до этой бумаги, чем он думал, когда надеялся что до детей-то будет хоть какое-то дело? Злость булькала на дне желудка, но никаких сил не было на то, чтобы скалить зубы. Рома устал. Рома опустошен. Рому тошнит уже несколько часов.       Грифель карандаша проводит букву на серой бумаге газеты с кроссвордом и мальчик выводит слово «томат». Глупый кроссворд надоел уже минут двадцать назад, но в кабинете больше не было чего-то занятного, кроме просмотра личных дел и старых книг классической литературы. Литература от слова совсем не занимала Пятифанова своими умными словечками и сложным построением предложений, а личные дела Рома пересмотрел уж как полгода назад, прочитывая только какие-нибудь новые пометки.       Усталый вздох, растяжка, взгляд на часы. Пол-одиннадцатого вечера.       Вечер словно мед тягуче перетекал в ночь, а это значит его скоро должны отвезти домой. Но дом казался сейчас ни спасением, ни куполом безопасности. Дом обязательно будет покрыт темнотой, узоры на обоях будут напоминать надписи гаража. На кухне будет холодильник с какой-нибудь солянкой в которой будет плавать колбаса, мелко порезанная и точно пахнущая…       Рома кривит губы и залпом выпивает стакан воды. Глаза щиплет, но мальчик делает вдох, второй. Подождет минутку. Кислый привкус все еще ощутим на корне языка, сколько бы Рома не пытался сглатывать. Пакость. — Пятифанов, чай горячий не обожгись, — высокий участковый проходит в кабинет и ставит две чашки на стол, пододвигая одну к пацану. Пачка гостовского печенья достается из нижнего ящика и теперь покоится на столе. — С тобой все хорошо? Бледный весь.       Рома пялится на кружку с надписью «милиция» и качает головой, хмурит брови и сидит нахохлившись. В нос ударяет запах черного крепкого чая, и Рома берет кружку в руки, прихлебывая. Язык совсем немного обжигает кипятком, но это самая незначительная вещь которая может побеспокоить Пятифанова. — А Вам какое дело? — Рома смотрит злобно исподлобья, но наблюдая лишь спокойное лицо мужчины, сразу тупит взгляд на дно кружки. — Простудился может.       Тихонов кивает, не задает больше никаких вопросов, хотя оба знают что участковый не поверил этой глупой отмазке Ромы.       Чай медленно начинает кончаться, а молочное печенье, которая притупляла Ромину тошноту, понемногу убывало. Больше они не разговаривали, Рома продолжил решать кроссворд и мучаться над сложными словами, которые портили всю общую картину, а Константин заполнять различные документы и отчеты. Рома кидал взгляд на окно, в котором сгущалась темнота, словно слизень окутывающая поселок. Даже фонарь, стоявший неподалеку от участка не спасал улицу.       Никого не спасал и не спасет.       Тихонов видит немое беспокойство мальчика. Видит слишком подавленный вид для, казалось бы, такого дерзкого и наглого пацаненка, который в участке проводит времени больше чем в школе. Глухое волнение билось где-то на корке сознания, но мужчина решил отложить этот вопрос до ночи.       Настенные часы давно пробили двенадцать ночи. Усталый вздох Ромы, задумчивый взгляд Тихонова. — Мне мамке твоей позвонить, чтоб забрала тебя? — участковый откладывает ручку в сторону и складывает руки в замок.       Рома качает головой, откладывая кроссворд на стол и скрещивая руки на груди, пытаясь показать свой самоуверенный вид. Но сжимающие ткань олимпийки пальцы не поддаются. — Папке еще позвоните, епта. — Видя, как на его шутку никак не отреагировали, Рома зажевал щеку изнутри. — Не надо звонить никому. Я тут… Переночевать можно? Все равно вам делать нехер, я мешать не буду никому.       Рома говорит непривычно для себя тихо, будто стыдясь своей просьбы. Пф, ну конечно, если кто узнает, что он в мусорне ночевал, будут языком молоть, что с мусорами дружбу вьет!       Языком молоть больше некому. — А ты чего, поссорился с ней? — Тихонов медленно пьет чай, внимательно наблюдая и слушая мальчика. — Да нет, просто… Пьяная опять, не хочу с ней сраться. — Рома выдумывает причину из воздуха, но он понимает что это вполне может быть и правдой. Хотя кто знает, может быть так и есть.       Они говорят еще несколько минут о холодной погоде и чем Рома занимался сегодня. Он рассказывает о спектакле, рассказывает о девочке которую проводил до дома, он рассказывает о том что гулял со своими друзьями.       Он не рассказывает о гараже. Он не рассказывает о ней.       Участковый хмыкает, когда видит как Пятифанов зевает с распахнутым ртом, ставит кружку на стол и снимает свою громоздкую куркту с нашивкой милиции. Мужчина без нее выглядит совсем иначе. Намного худощавее, опрятнее и даже будто вся доля усталости на его лице исчезает. Куртка любезно передается Ромке в руки, ощущаясь приятным весом. — Спать будешь — укройся хоть ей и на диван ляг. — Ты завтра в школу идешь? — Да прогуляю, хули. — Ромка усмехается, надевая куртку поверх олимпийки и сразу впитывает своим телом чужое тепло. — Паразит, ни стыда ни совести при милиционере материться. — Лейтенант в шутку замахивается кулаком, но Ромка от этого лишь больше улыбается и переезжает с деревянного стула на диван, который конечно не славится своей мягкостью, но для участка был даже ничего.       Пятифанов закутывается в куртку посильнее, перекатываясь на бок, чтоб наблюдать за Тихоновым и расслабляется. Мужчина настраивает радио, выискивая среди помех нужную станцию, чтобы скрасить ночь какими-то старыми историями. Приятный фоновый шум и монотонная писанина мужчины убаюкивает Ромку. Переживания за лучшего друга и тошнота вечера медленно утекает рекой с другими мыслями куда-то далеко-далеко.       Спокойной ночи Рома.