Любовь без шуток

— Я тебя люблю. Костя сидел за столом, опершись о руку, пытаясь смотреть куда угодно, лишь бы не на Юру. Тот стоял, прислонившись к плите, и курил около открытого окна, пуская в него черный дым. — Хуевая шутка, — сказал Татищев, туша сигарету. Желая скорее услышать объяснения друга, Юра повернул голову. Его лицо приобрело мрачный вид, предупреждая о приближающейся опасности. Костя опустил взгляд на стол, чуть вздрагивая то ли от холодного ветерка, подувшего с улицы, то ли от внимания Юры. Хотелось высказать все, излить душу, но кто его послушал бы? Оттого приходилось многое умалчивать, копить в себе переживания и волнения, но сейчас выдалась возможность открыться. Знал бы кто, как Костя устал хранить в себе секреты. Уралов встал из-за стола, навалившись на стену. Затекшее тело не слушалось, отчего он чуть не свалился обратно на табурет. — Сам ведь понимаешь, что я не шучу, — сказано это было тихо, но слова гремели в тишине квартиры. Юрино лицо исказилось от нахлынувших эмоций. Мышцы тела напряглись, само оно все сжалось, готовясь ударить. Юра, не отводя взгляда от Уралова, медленно подошёл к столу. Глаза бегали по лицу напротив, цепляясь то за сведённые двухцветные брови, то за медные, с примесью золота, глаза, наполненные слезами. — Мой друг не может быть пидорасом, — это кололо в самое сердце, залезало в душу и там же пускало корни, не давая сдвинуться с места. Костя ничего не отвечает, лишь сжимает кулаки до побеления костяшек. Это действие ещё сильнее распаляет Юру. — Хочешь сказать, что это всё-таки правда? — Татищев подошёл ближе, его дыхание опалило чужую грудь. Костя напрягается, чувствует, как сдавливает органы. Безуспешно старается расслабиться, закрывает глаза, желая, чтобы все это оказалось лишь очередной фантазией, сном. Но ничего не изменяется: Юра все также стоит напротив него и ждёт объяснений, плотно зажав Уралова между собой и стеной, не давая отступить. — Так и будешь молчать? — а говорить и не хочется, Юр. Татищев даже не знает, насколько приелось это молчание. Оно, стоящее по горло, сдерживается только страхом остаться одному. Костя наконец посмотрел на Юру, они встретились взглядами. В воздухе повисло напряжение, тишина нагнетает, даже хода стрелок часов не слышно. Косте хочется ее разорвать, прокричать Юре в лицо все, что накопилось за столько лет. Но Татищев делает это первым. — Да скажи хоть что-нибудь! — он одним резким движением хватает Уралова за грудки. До этого находящаяся в глубине души ярость разлилась по венам и артериям, накаляя до красна кожу. Брови сводятся к носу сильнее, в глазах полыхает злость адским пламенем. Костя отлипает от стены, отодвигая от себя Юру. Сам он понимал: не остановит друга сейчас — драки не избежать. — А что ты вообще хочешь услышать? Слушать-то ты не будешь, — Юра еле сдерживался. Самообладание трещало по швам. — У тебя была возможность перевести все в шутку, но ты ее благополучно просрал, — ненависть сочилась в каждом слове. Татищев замахнулся для удара. Костя не хотел бить, но иначе Юра не отступит. Уралов блокирует удар рукой, нанося ответный в живот. У Юры спирает дыхание, но он не отступает. Берет Костю за плечи и прикладывает головой об стену, стараясь вывести противника из боя. У Уралова перед глазами темнеет, в ушах начинает звенеть. Он вырывается из хватки, ударяя одной рукой по челюсти, выбивая из Татищева тихий стон. Другой берет за спину между лопаток, резким движением ударяя Юру о стол. Послышался характерный хруст костей: нос, не выдержав такого напора, сломался. Константин перехватывает Татищева под грудью, перекрещивая руки и прижимая их к телу. Юра пытается вырваться, но Уралов держит настолько крепко, что невозможно даже сделать вдох. — Слушать будешь? — сил не оставалось, удар об стену сказался сильнее, чем он думал. Костя глубоко вдыхает, все также безуспешно пытаясь избавиться от плавающих кругов перед глазами. Оглядывает кухню, оценивая ущерб: стол немного прогнулся от веса двух тел, одна из чашек опрокинулась, но не треснула. Под руками снова напрягаются чужие мышцы, Юра повернул лицо в сторону Кости: было видно опухший нос. Если приглядеться, можно заметить наливающиеся синяки на приложенной о стол стороне лица. — Почему вообще я? — Юра бы понял, влюбись друг не в него, а в того же Романова или Енисейского — от этих голубых уебков всегда ждешь подвоха. Видимо, он сам не доглядел за другом, что теперь перекрасился. Хотелось блевать от одной лишь мысли, что Костя — с удовольствием ляжет под мужчину. Что он такой же пидорас, как Красноярск с Санкт-Петербургом. Юра чувствует Костино прерывистое дыхание у себя в волосах, обволакивающее тепло чужого тела. Сам понимает, что нужно успокоиться, но не может — никак не заткнется внутренний голос, нашептывающий гадости о лучшем друге. Хотелось забыть всю эту ситуацию, как страшный сон. — Потому что ты всегда был рядом. Ты самый искренний человек, которого я знаю. Ты всегда поддерживал нас с Аней, своих детей, ты можешь постоять за себя и близких. В детстве… — Довольно, — становилось мерзко чувствовать прикосновения, хотелось смыть все с себя и никогда об этом не вспоминать. Кто знал, что Уралов будет настолько извращен: даже религиозность в раннем возрасте не спасла его от настолько грешных мыслей. В Юре расцветали и накладывались пятнами эмоции — от уничтожающего все на своем пути гнева до желания помочь другу исправиться. В памяти мелькают моменты странного поведения Кости: то он смотрит так пристально, но тепло, а в следующую же минуту отводит взгляд, краснее и подбирая слова для своего оправдания, то случайное касание заставляет чужое дыхание замереть, а сердце стучать все громче и сильнее. — Что и требовалось доказать, — после этих слов никто не решается ничего говорить. По квартире вновь распространяется гнетущая тишина. Она рушит то недолгое перемирие, что образовалось между ними. Юра пинает Костю под колено, что ослабляет опору, но не хватку. Татищев с силой отталкивается от стола, отмеряя расстояние до противоположной стены. Тело сзади тянет вниз, но Юра успевает выпутаться из оков. Теперь их положение поменялось: уже Татищев сводит руки Косте, вдавливая его в стену. Уралова держат в вертикальном положении только чужие руки. Здоровую ногу сзади подпирает Юрино колено, а пол предательски заставляет скользить. В голову Косте ударяет страх — запоздалое осознание ситуации. И ведь почти ничего не поделать: физических сил почти нет, последние ушли на сдерживание Юры и небольшую потасовку. Все моральные силы ушли на признание, сейчас он уже жалел о совершенном. Все его тело в один момент стало таким тяжелым, неподъемным, а мозг отказывался действовать рационально, хоть боль от удара головой почти прошла. Пелена перед глазами только прекратила пестрить, останавливаясь на размытии окружения. Звон в ушах ушел. Его вырывает из мыслей Юрина рука, оттягивающая волосы назад. Татищев наклоняет Костину голову на себя, все сильнее сжимая пряди. Тянется вверх, стараясь достать до уха. — Ты наверняка представлял нас в такой позе, не так ли? — на это самому хотелось съязвить, но увы, удалось только прошептать тихое «сука». Гнев никуда не делся, но к нему добавилась сильная слабость, прибавляющая вес к и так неподъемному телу. Мышцы ног, по ощущениям, атрофируются, руки холодеют от хватки, перекрывающей всю кровь. — Что для тебя означает наша дружба? — сердце сжимается от этих слов, по всему телу пробежала мелкая дрожь. В горле встает горький ком, не дающий словам выбраться наружу. Костя смотрит на Юру, но взгляд расплывается. При попытке сфокусироваться голова начинает болеть все сильнее, а Татищев не унимается. — Когда мы вместе ходили на речку или в баню, ты думал только о том, чтобы трахнуть меня? А ведь правда — ты всегда отворачивал взгляд, когда мы купались. Краснел при малейшем касании. Как я вообще мог принимать твои отмазки? — Юрин голос понизился до хриплого баритона, иногда переходящего на шепот. От этого мурашки пробегают по телу, воздух пытается пробиться в грудь, но останавливается на половине пути, возвращаясь обратно. Глаза бегали по кухне, желая зацепиться хоть за что-то, а все будто назло уподоблялось Татищеву. Стены давят на нервы своей серостью, высокие потолки добавляют пустоты комнате, создавая подобие эха, из-за чего Юрин голос сейчас отдавался в разных концах кухни. Костя пытается успокоиться, но воспоминания лезут вслед за Юриными словами, и за ними на душе становится так тоскливо, горько. Раньше они были такими открытыми, не знающими забот детьми, клявшимися в верности друг другу, что бы не случилось. Хочется самому напомнить Юре об этом, сказать о важности оставаться вместе, несмотря ни на что, но у Татищева свой взгляд на это. Боль в колене постепенно прошла, почти полностью исчезла. Костя уже хотел встать и выпрямиться в полный рост, но это действие заметил Юра. Резко отводит стопу вбок, удерживая ногу на месте. Уралов сопротивляется, стараясь встать, но его сильнее прижимают к стене. — Уебок, — получается лишь тихо простонать, но Татищева это только распаляет. В голову ударяет адреналин, появляется небывалый азарт — в мозгу формируются новые идеи, требующие воплощения в реальность. — Я считал тебя другом. А ты? Хотел, чтобы тебя трахнули или что? Сам бы меня выебал? — Юра приблизился вплотную к уху, заставляя чувствовать свое дыхание. Костино сердцебиение усилилось, теперь отдаваясь в ушах, заглушая чужой голос. Тело дрожало, не слушалось. Уралов не мог нормально вдохнуть: вот его конец — мало ли что другу взбрело в голову. Он зажмурился, пытаясь отвернуться, скрыться прочь от чужого давления. — Представляешь наш секс, да? Знаешь, давай хоть сейчас попробуем, чего тянуть, — нога Татищева просачивается между бедер, левая рука обхватывает зад. Ноги раздвигаются, из-за чего Костя чуть ли не падает — Юрина хватка не позволяет этого сделать. Сердце стучит все громче, распирает в груди. Сознание ускользает — виновата ли в этом нехватка воздуха в легких или защитная реакция — сейчас трудно думать. Юра лезет дальше, забираясь под одежду, обжигая разгоряченный живот холодными руками. Диафрагма мелко сокращается, крупная дрожь прошибает все тело, затрудняя любые действия. На глазах наворачиваются слезы, сразу же стекая по покрасневшему лицу. — Прекрати, — голос хрипел, ком в горле мешал связкам смыкаться, не хватало дыхания, чтобы говорить громче. Юра останавливается, сжимая руку на талии, заглядывает прямо в лицо Уралову. — Прекратить? Разве это не то, чего ты хотел? Или это только мне нельзя? — в груди появляются мерзкие сдавливающие ощущения, будто ребра намеренно впиваются в легкие. Слезы уже в открытую текут, еще больше размывая взор. Костя пытается вырваться, но Юра резко перемещает руку с живота, сильнее скручивая чужие конечности. — У тебя есть пять минут, чтобы съебаться из этой квартиры и никогда здесь больше не появляться. Тронешь детей — прибью, — слова режут сердце, оставляя глубокие шрамы. Юра резко отпускает тело и отходит назад. Трудно удержаться на ногах — голову кружит от резких глубоких вдохов, темнеет в глазах. Татищев уходит в коридор, его шаги гулко раздаются даже с противоположного конца квартиры. Костя прислоняется спиной к стене, пытаясь привести в норму свое дыхание. Растирает затекшие руки, пытаясь их согреть. Из груди рвется всхлип, но Уралов быстро прижимает ладонь ко рту, желая не напоминать хозяину квартиры о себе. Вытирая лицо рукавом, Костя идет в коридор к двери. Уходить не хотелось — а дружба разрушена до основания из-за лжи и недоговорок. Однако он стоит уже одетый, желая, чтобы Юра хотя бы в последний раз с ним попрощался. Никто не выходит — где-то в глубине квартиры раздаются тихие вдохи — скорее всего, Татищев решил устроить перекур. Раздается проворот замка, открывается дверь — назад дороги нет. Костя останавливается на пороге и бросает скомкано: — Пока, Юр, — он переступает через порог, закрывая за собой дверь.