Раз, два, три

Раз, два, три. Раз, два, три. Раз, два, три. Хисоке хотелось бы сосчитать количество человек, павших от его лёгкой руки, но для этого пришлось бы использовать запредельно большие числа. Поэтому он просто мысленно собирает этих бедолаг в небольшие группки, по три жертвы в каждой, а сколько таких — уже не так важно. Раз, два, три. Это вальс его безумия, его насквозь животная натура и инстинкты хищника. Раз, два… Одного не хватает. — Эй, Хисока! — окликает его знакомый звонкий голос. — Что ты здесь делаешь? Тоже какой-нибудь антиквариат ищешь? Никогда бы не подумал, что тебе интересно нечто подобное, хотя мало ли что тебе может нравиться, то есть, я имею в виду… Три. — Ну тише, тише, ты такой шумный, весь рынок перекричишь сейчас, — Хисока слегка улыбается внезапно возникшему перед ним Гону. Приятный сюрприз, однако. — Ой, прости. Так что ты здесь ищешь? Время не смогло обыграть генетику и высоченные каблуки Хисоки, поэтому Гон до сих пор смотрит на него снизу вверх. С их последней встречи не произошло никаких сильных изменений, разве что теперь Фрикс кажется ещё более безрассудным, чем раньше. Даже чудом уцелев, он ничего так и не переосмыслил и делать этого, судя по всему, не планирует. Хисоке нравится эта черта в нём. Доброе безумство: не такое же, каким обладает сам он, но тоже весьма и весьма опасное. — Что ж, сегодня я ничего не искал, но, кажется, моё сокровище нашло меня само. — Эх, завидую! А я вот третий день уже одну шкатулку найти не могу. Знаешь, она очень нужна Джину, вот я и решил выкупить её раньше. — Какой хитрый мальчик, — Хисока сдерживает смешок; как раз от Гона он может ожидать чего-то подобного. — Не думал, что ты захочешь насолить своему папочке таким образом. — Нет! Я не хочу насолить, — упирается Гон. — Я искал его много лет, и если вещь, которая ему так нужна, будет у меня, то… — То «что», Гон? — То ему теперь придётся искать меня. Это же справедливо, да? Будет честно поменяться местами. И я смогу доказать, что стал сильнее! Здорово я придумал? Очаровательно милый и безобидный план мести, который, должно быть, сорвёт Фриксу старшему очередное исследование. Хисоке бы хотелось, чтобы Гон доказал свою силу сначала ему, а потом уже Джину. Аж зависть берёт. Грустно осознавать, что мысли Гона занимает какой-то там отец, а не замечательный и обаятельный знакомый волшебник. — А если он уже всё нашёл? В таком случае твоя месть не имеет ни малейшего шанса на успех. — Ха-ха, сразу видно, что ты совсем не знаешь Джина, — смеётся Гон, хватаясь за живот совсем уж театрально. — Он ни за что не появится в городе, в котором нахожусь я. Особенно сейчас, когда я вернул нэн, и мне не составит труда его обнаружить. — К слову про нэн, — Хисока наконец понимает, что показалось ему странным в их встрече: с аурой Гона всё в полном порядке и даже лучше — он, очевидно, стал гораздо сильнее, чем раньше. — Ходил слушок, что с этим у тебя проблемы, но я вижу совсем другое. Признаться, ты меня приятно удивил. — У меня были… кое-какие трудности, — он отводит взгляд и тут же возвращает его обратно к Хисоке, — но сейчас всё и правда лучше. Я тренируюсь, честно, мы сразимся совсем… — Совсем скоро? Не сомневаюсь. Прохладный вечерний ветерок проходится позёмкой по пыльной дороге и заставляет опавшие листья закружиться в вальсе. Раз, два, три. Раз, два, три. Хисока смакует это «совсем скоро», оно звучит уж слишком хорошо и слишком сладко. Гон словно замечает что-то позади него и бежит в сторону увиденного. Он совсем вырос и стал гораздо сильнее, чем был когда-либо. И теперь Хисока не намерен отпускать его так просто. Дыхание перехватывает от одной мысли, что у него будет возможность сломить кого-то настолько упрямого. А такая возможность определённо будет. Хисока давно не охотился за крупной добычей. Сегодня у него на удивление хорошее настроение. Спокойствие и умиротворение — ах, что за прекрасные чувства! Хисока не часто испытывает подобное, но разве можно иначе, когда вокруг него такая идилия? Да и напряжение своё он снял совсем недавно, на руках до сих пор слабо ощущается тепло чужой крови. Сейчас у него нет никакого желания сражаться, он хочет насытиться иначе. Хисока следит за тем, как Гон, сияя от радости, крутится возле неприметного прилавка. Видимо, у него с продавцом развязалась нехилая полемика, Фрикс уже в пятый раз наклоняется к табличке, на которой принято предлагать свою цену за товар. Уличный аукцион — явление опасное. Никто не остановит торговца, кроме его собственных жадности и разумности. Нет никаких правил и полагаться можно только на везение или упрямство. Гоном, очевидно, движет второе. Пока Хисока идёт в их сторону, глаза неудачливого торгаша успевают несколько раз округлиться. Да-да, бедняга даже не догадывается, насколько Гон способный, когда дело касается умения удивлять. Злосчастная шкатулка покидает импровизированную полку как раз к тому времени, как Хисока подходит достаточно близко, чтобы увидеть на дощечке длинную цепочку нулей. — Представляешь, кто-то пообещал, что заплатит ему сумму вдвое больше любой, — Гон замечает Хисоку, радостно вертит в руках приобретение, разглядывает и в следующую секунду, будто выйдя из транса, поспешно принимается укладывать его рюкзак. Вряд ли ценным реликвиям нравится такое отношение, но нового владельца, видимо, не особо заботит сохранность. Главное — утащить с собой. Заранее удвоить любую цену? Хитрая уловка, к которой, скорее всего, прибегнул именно Джин. Но даже так Гон каким-то образом смог настоять на своём, хотя — Хисока вновь переводит взгляд на дощечку с ценой товара — у кого угодно возникнут сомнения, что такую сумму ещё и удвоить можно. Продавец держался до последнего, но ожидаемо отступил, когда начали виднеться границы разумного. Для профессионального охотника трата такого количества дженни хоть и ударит по бюджету достаточно ощутимо, но фатальной не станет. Чего не скажешь про обычных людей. Гон не похож на миллиардера, и, конечно же, обычный торгаш с рынка даже представить себе не может, что этот юноша вращается в мире хантеров — в мире больших денег — и поэтому сомневается вплоть до секунды, в которую необходимая сумма поступает ему на счёт. Спустя несколько секунд немого остолбенения торговец начинает быстро сворачивать лавочку. Сегодняшней выручки ему хватит на ближайшие несколько лет, а значит товары можно придержать до лучших времён. Годы всё равно делают антиквариат лишь ценней. — Получается, ты теперь свободен? — спрашивает Хисока у Гона, не прекращая брезгливо наблюдать за трясущимся от радости торговцем. — Да… Думаю, да, — он поправляет лямки на рюкзаке, смотрит себе под ноги, перекатываясь с пятки на носок, и поднимает задумчивый взгляд к Хисоке. — У меня есть пара дней, прежде чем Джин хватится, а потом уже можно начинать игру в прятки. — Раз так, может зайдём ко мне? Посидим как старые друзья, расскажешь что-нибудь интересное, — тянет он как можно приторнее и, положив руку Гону на плечо, делает шаг в сторону выхода. Он даже не дожидается решения своего неожиданного спутника. А тот и не сопротивляется, хотя выглядит немного озадаченным и сжимает ладони в кулаки. Смотрит на них и разжимает. Они оба одинаково хотят сражения — понимает Хисока, — и всё равно каждый раз до него почему-то не доходят. Они выдумывают очередное глупое оправдание, срочные незавершённые дела. Получается парадокс. Так может логичнее получить желаемое другими способами? Гон подрос и понимает гораздо больше. Адреналин будоражит его почти в такой же степени, как и самого Хисоку. Гон показывал это множество раз, и не только на Арене. Они всё-таки во многом похожи. Уговорить его вместе получить удовольствие, сходное с битвами, не должно составить труда. Это будет логично. И даже если по-хорошему не получится, у него есть определённые козыри в рукаве. Идти приходится не так долго. Хисока предпочитает роскошные отели в центре города скучным дешёвым захолустьям, вопреки стереотипам про скрытный образ жизни убийц. Празднества ему по душе. И Гона даже не стесняет всё это великолепие. Он оставляет обувь на пороге с таким видом, словно только что зашёл к себе домой после работы. — Проходи, не стесняйся, — подначивает Хисока, хотя знает, что для Гона это лишнее. — Я поставлю чайник, а ты пока расскажешь историю своего грандиозного возвращения нэн. — Ты какой-то слишком нормальный, в чём подвох? — А ты хочешь, чтобы был какой-то подвох? — скептично поднимает бровь Хисока, глядя на него через плечо. Гон не отвечает ничего и движется за ним вглубь номера. — Вот и славно, зайчонок. — Не надо меня так называть. Чайник медленно наполняется водой, после чего Хисока включает его. Он улыбается собственным мыслям, разворачивается и опирается на обеденный стол перед собой. Гон стоит в метре от него, невпечатлённый и крайне обаятельный. — Ох, правда? А мне кажется, тебе подходит, — Хисока ловит его взгляд и посмеивается, предвкушая дальнейшие события. Как давно он хотел поймать Гона в свою ловушку. Поле зрения сужается из-за зрачков, вытягивающихся до двух вертикальных полос. Раз, два, три, Фрикс засматривается на него. Голос Хисоки смягчается и становится непривычно ласковым, — Го-он, дорогой, да ты же вылитый кролик. И ты ведёшь себя совсем как кролик. Гон моргает и собирается что-то сказать, но замирает на полуслове не в силах отвести взгляд от его глаз. Стоит с приоткрытым ртом и совсем по-звериному дёргает носом. Ничего не говорит, очаровательно пугается неожиданного состояния беспомощности и не понимает, что делать дальше. Даже самые смелые зайки боятся хищников, как мило. Хисока подходит ближе и самодовольно водит пальцем перед его носом: — Ты выглядишь голодным, не откажешься от морковки? Руки Гона хватают мельтешащее перед глазами запястье, и он вгрызается в вытянутый палец с такой силой, будто это действительно морковка. На бледной коже остаются следы от зубов и кровоподтёки. Ещё немного и Фрикс прокусит ему кость. Откусит и проглотит, даже не заметив, что съел далеко не овощ. — Ну всё, хватит. — говорит Хисока, и Гон мгновенно выпускает чужую руку изо рта и так же быстро отшатывается. — Больно всё-таки. В воздухе витает непонимание, Гона немного трясёт. Хисока наблюдает за каплями собственной крови на губах Фрикса и стонет от одной мысли о его вынужденной кровожадности. Было бы любопытно посмотреть, как сильные челюсти Гона дробят кость, но руки — его главное оружие, нельзя так халатно относится к их сохранности. Будет сложно пользоваться картами с четырьмя пальцами на руке. — Что это было? — севшим от испуга голосом спрашивает Гон. — Это я должен спрашивать. Смотри, как ты меня сильно покусал, — Хисока поднимает вверх палец, усыпанный глубокими и не очень следами от зубов. Несколько капель крови успевает упасть на дорогой лакированный стол, прежде чем он вытирает её с руки салфетками. — Я серьёзно. Что ты только что сделал? — Хмм, всего-лишь немного гипноза, за твои действия я не отвечаю, и ты сам это прекрасно понимаешь. Чтобы так свободно пользоваться своими умениями, Хисока обязан знать, как работают его «змеиные» способности. Играть с силой, которой не понимаешь, вообще-то, опасно. Гипноз не влияет на реальность: Гон не становился кроликом, и палец Хисоки уж точно не превращался в морковь. Более того, бедняга Гон это тоже понимал и тоже видел, что он кусает. Гипноз не похож на «весёлые» таблеточки, он даже не вызывает галлюцинации, лишь немного меняет реакцию человека на разные события. Ничего общего с манипуляциями Иллуми, в которых есть чёткая команда и приказ. Здесь только задано направление, и подопытный (как бы это иронично не звучало) кролик ограничен только собственным мировоззрением и разными стереотипами. Хисока может только предполагать исход, оставляя своей жертве мнимую свободу действий. Иногда это даже интереснее, чем использовать нэн. — Хисока, покажи язык, — прерывает его мысли Гон. — Как грубо… — Да нет, просто твой гипноз не похож на нэн, и у тебя глаза стали, как у змеи, вот и я подумал, — тут он начинает путаться в словах, и ему приходится сделать небольшую паузу, чтобы собрать мысли в кучу. — Я видел гибридов несколько раз, и Киллуа иногда про них рассказывал. Это как… Я подумал, вдруг ты тоже. — А ты наблюдательный, как я посмотрю. Возмущения пролетают мимо ушей, и, поскольку в языке Хисоки нет на самом деле ничего секретного, он бесстыдно облизывает пересохшие губы — наглядная демонстрация того, что ни капли мистического в нём нет. Выключатель на чайнике щёлкает, и Хисока возвращается к приготовлению чая. Гон остаётся у него за спиной разочарованный провалившимися догадками. — Ты правильно подумал, Гон, но некоторые вещи в повседневной жизни лучше скрывать, — он заводит руку за шею, пальцы с намёком проходятся по небольшой бусинке чуть ниже линии роста волос. Выглядит, как пирсинг, который был сделан в угоду бунтарским настроениям втайне от родителей. — Похоже на иглы Иллуми, — наконец догадывается Гон. — Если её убрать, то что-то должно поменяться, правильно? Хисока оставляет вопрос без ответа. Он заливает кипятком чайные листья в заварнике и накрывает его крышечкой. Посуда, которую предоставляют постояльцам, вся насквозь пропитана пафосом. От расписных узоров на фарфоре до изящных ручек. Чайничек начищен до такой степени, что Хисока может увидеть в нём отражение своего хищного оскала. Даже если он сейчас без родных клыков, это не мешает ему выглядеть зловеще. — Можно я проверю? — не унимается Гон. — Попробуй, если не боишься. Хочется во всей красе увидеть реакцию Гона на предстоящие изменения, поэтому Хисока разворачивается к нему лицом и даже немного наклоняется. Тот подходит вплотную за два решительных шага и без малейших колебаний нащупывает на шее наконечник булавки. Он хватается за бусину и не слишком нежно вытаскивает её из-под кожи. Хисока даже жмурится от неприятного ощущения модификаций в теле. Немного странно, особенно учитывая, что он успел отвыкнуть от длинного языка, раздваивающегося к концу. С непривычки во рту ему становится тесно, но Хисока продолжает держать губы сомкнутыми, даже когда Гон так и норовит раскрыть их руками. — Ну же, показывай скорее, — требует он, пока пальцы безрезультатно скользят по изменяющимся зубам не в силах разжать челюсть. Короткие ногти то и дело царапают губы Хисоки с внутренней стороны.Он ухмыляется сосредоточенности Гона и отводит мешающие руки от своего лица. Просто показать модификацию — слишком легко, поэтому Хисока прижимается своими губами к чужим и, пользуясь замешательством Гона, проталкивается внутрь. Становится удобнее и просторнее. Хисока игриво извивает свой змеиный язык и касается им всего, до чего может дотянуться, что слабо походит на хороший поцелуй. И вообще, судя по лицу, Гона стошнит, если Хисока ещё хоть раз пройдётся по верхнему нёбу слишком близко к язычку. Но даже так тот не отпихивается, не отстраняется, просто безучастно стоит и морщится. — Просто смотреть не так интересно, как думаешь? — шипит Хисока, когда наконец отпускает Гона. — Это было противно! Он обиженно вытирает манжетом длинного рукава губы и хмурится. Смотрит совсем осуждающе, будто это подействует на Хисоку и заставит его испытывать стыд, но такого чуда, разумеется, не случится. Разве может быть стыдно за то, что принесло тебе удовольствие? Разве может такой человек, как Хисока, в принципе испытывать стыд? — Но тот факт, что ты не сопротивлялся, говорит о том, что интересно тебе тоже было. Он снова смотрит на Гона и пытается встретиться с ним взглядом. Это должно сработать, пока тот так внимательно разглядывает клыки в его улыбке. Глаза сужаются почти моментально, но Гон закрывает лицо руками быстрее и бормочет себе в ладони: — Я на это не поведусь второй раз. — Да брось, — Хисока закатывает глаза и с измученным стоном скрещивает руки на груди. Остаётся только возмущаться тому, какой у Гона всё-таки трудный характер, — мне теперь ещё придётся доказывать, что тебе это понравилось? — Мне не понравилось. Видимо, придётся немного отступить, чтобы чуть позже получилось продолжить игру. Да, он может взять Гона и силой, без всякого гипноза, но на такой шаг не пойдёт. Не из-за благородства, конечно же, просто очень уж хочется увидеть эту самую внутреннюю борьбу. Чтобы разум Гона мучительно медленно разрушался. Наблюдать за противостоянием осознанного и бессознательного в нём, которое непременно смешается с экстазом. Вопреки стереотипам, страх жертвы не делает хуже, а только подогревает голод. Особенно если это Гон. Слишком давно хочется сломать ему крылья и посмотреть, как он будет пытаться взлететь, шевеля обрубками, состоящими из фантомной боли. Не терпится увидеть, как он будет собственноручно рвать свою душу на мелкие лоскутки, чтобы просто облегчить боль. Хисока будет смотреть на это и упиваться страданиями, а потом подливать масла в огонь снова, и снова, и снова. Чашки со свежим чаем уже стоят на противоположных краях круглого журнального столика. Беседа идёт до комичного нормально, только Фрикс всё время избегает смотреть на Хисоку. Даже учитывая, что он пока перестал как либо пытаться повлиять на Гона. Это начинает раздражать. — Хватит отворачиваться от меня, даже не поговорить нормально. — Ты сам виноват, — отвечает Гон и смотрит на кружащиеся в чашке чайные листочки. — Я не хочу. А то превратишь меня в собачку, которая по одной твоей команде и погавкает, и тапки принесёт, а я и сделать ничего не смогу. — Не волнуйся, это слишком примитивно — превращать тебя в собачку. Да и тапочки мне не особо нужны. Над очевидной шуткой Гон и не думает смеяться. Его упёртость начинает переходить все границы и приносить сплошную скуку. Хисока подпирает подбородок рукой и смотрит на Гона исподлобья. Выходить из образа не хочется, даже если за его представлением никто не наблюдает. От манерности театрального голоса всё равно отвернуться не удастся. — Согласись, тебе понравилось не совсем до конца контролировать себя. Гипноз это не магия, тебя ни в кого не могут превратить. — Ты заставил меня до крови искусать свой палец, — справедливо замечает Гон. — Мимо-о, я просто заставил тебя поверить, что ты кролик. Что-то делать тебя заставили твои кроличьи инстинкты. — Какая разница? Всё равно неприятно. — Слу-ушай, а может ты тоже гибрид, м, зайчонок? Может я просто надавил на больное, вот ты и бесишься? Где мне твой подарочек от Иллуми искать? — измывается Хисока, с трудом удерживая себя от сравнений с зарубежным фольклором. В зайчике утка, в утке яйцо, а там уже заветная иголочка. Но Хисока знает, что осматривать свои яйца на наличие иглы Гон не даст. И если ещё хоть немного перегнуть палку, его больше вообще слушать не станут. — Да иди ты! Никакой я не заяц, ты видел меня на экзамене, а я тогда даже о нэн не знал! — Хорошо-хорошо, верю, — он смеётся над ненужными оправданиями, откидывая голову назад. Гон — самый обычный человек (если говорить о физиологии, а не о его выдающихся талантах бойца), это очевидно. Но как же очаровательно его наивное желание доказать свою правоту. Почти приводит в экстаз одними своими словами. — Не сердись, зайчонок, просто ты так категоричен, что это ранит моё сердце. Не даёшь мне ни малейшего шанса показать более приятную сторону. Сердитые морщинки на лбу Гона понемногу разглаживаются, но головы он не поднимает. Словно сам пытается освоить азы гипноза и подчинить себе ни в чём не виновные чайные листья в кружке. Тогда Хисока осторожно продолжает полушёпотом. — Я же могу вложить тебе в голову любую мысль, не только кошечки-собачки, — голос становится ниже, вкрадчивее, и начинает казаться, что Гон напряжён уже совсем не от злости, а от нежелания признавать собственную заинтересованность. — Я могу заставить тебя поверить во что угодно, испытать настоящее счастье. — Звучит не очень-то убедительно… Я хоть и не очень умный, но не настолько. Хисока, не надо меня недооценивать, — почти угрожающе говорит он. — Ох, ни в коем случае, малыш, я говорю с тобой как с равным, и не собираюсь обманывать. Зайчонок, я хочу помочь, — продолжает шептать Хисока, склоняясь всё ближе к Гону. — Твоя улыбка такая неестественная. Когда ты в последний раз чувствовал себя по-настоящему счастливым? Готов поспорить, это было безумно давно. Гон всё ещё не выглядит согласным, но больше не перебивает. Он внимательно слушает. Так внимательно, что Хисока начинает завидовать самому себе. — Ты будешь видеть и чувствовать всё, что происходит, — успокаивает он Гона, мягко додавливает, и, судя по реакции, дёргает за нужные ниточки, — запомнишь каждую секунду и сможешь отомстить мне как захочешь, если я тебя обману. Убивать тебя с помощью таких подлых уловок мне неинтересно, и ты сам это знаешь, так что бояться нечего, правильно? — Что ты хочешь сделать? — осторожно спрашивает Гон, но глаз все ещё не подымает. — Тебе понравится. Сделать Хисока хочет многое. Самое безобидное — превратить тело Гона в полотно с орнаментом из укусов. Использовать его для собственного удовлетворения и полностью разбить остатки такого понятия, как стеснение. Глядя на него конкретное действие само приходит на ум. Фрикса хочется заполнить до предела. Переломать его кости так, чтобы он боялся лишний раз вдохнуть, и стенал от боли, что приносят внутри осколки рёбер. Хисока бы заставил Гона корчиться со слезами на глазах и при этом просить больше. А ещё было бы неплохо… Много на самом деле вариантов пронеслось в голове на этом моменте, продолжать можно бесконечно. — Ты не ответил на вопрос, — напоминает Гон. Хисоке приходится оставить дурачества, чтобы не упустить добычу, и ответить честно. — Я заберу пару секунд твоего самоконтроля, чтобы у тебя коленки подкосились от счастья. Эйфория, ради которой люди травят свой организм наркотиками, алкоголем и опасными развлечениями. Дальнейшее решение Гон принимает самостоятельно. Хисока видит, как его всё сильнее распирает от любопытства, а пальцы нетерпеливо теребят краешки шорт. — Если ты сделаешь что-то странное, — он с закрытыми глазами поднимает голову, — я тебя убью, — и распахивает их. Хисока делает именно то, что обещал, и из горла Гона вырывается резкий выдох. Он хватается за майку там, где под кожей бешено колотится сердце и с облегчением улыбается, глядя в пустоту перед собой. Но вместе с этим его глаза становятся влажными. Он довольно и немного шокированно смеётся, но по щекам всё равно текут слёзы. Хисока задумывается о том, что было бы неплохо попробовать их на вкус. Но держит себя в руках и опускает Гона ровно через пять секунд. Чуть больше обещанного, зато какой эффект! Глаза того всё ещё блестят, и в них читается прямой вопрос, когда взгляд поднимается к Хисоке. Он отвечает, прежде чем Фрикс успевает что-либо озвучить. — Знакомься с собой из будущего. Это ты будешь чувствовать, если победишь меня. И я должен сказать, весьма интересная реакция. Я польщен. Раз, два, три. Хисока отсчитывает долгие секунды, даёт Гону время отдышаться и немного прийти в себя. Но не до конца, чтобы свежие воспоминания счастливых мгновений помогли ему принять плохое, очень плохое решение. — Ты же хочешь на самом деле, чтобы я снова сделал что-то подобное, — продолжает Хисока как ни в чём не бывало, хотя Гон до сих пор смотрит сквозь предметы и не может стереть с лица улыбку, — хочешь отпустить и позволить мне доставить тебе удовольствие. Беднягу настолько глубоко затянуло ощущение радости победы над своим заклятым врагом, что выплыть ему не удаётся. Он определённо хочет почувствовать это ещё раз, немигающим взглядом смотрит на Хисоку и даже не планирует отворачиваться. Но сам Хисока нарочно медлит с тем, чтобы снова забирать себе власть над ситуацией. Он хочет, чтобы Гон сам попросил, сам преподнёс себя хищнику. Потому что Хисока знает наверняка, насколько ему, такому упёртому и вечно контролирующему всё, хочется уступить и немного отдохнуть от собственной инициативности. Гон сам ещё не понимает на сто процентов, что хотел бы отдохнуть. Он рассчитывает на нечто светлое и приятное — или, как минимум, интересное — и не знает, что работать и напрягаться придётся похлеще, чем на всех его тренировках. Но разве это имеет значение, когда в голове эхом звенит счастливое «я победил Хисоку»? Сейчас он едва ли слышит разумные мысли на фоне. Как через толщу воды. Беззащитный перед своими обнажёнными желаниями. — Подойди ко мне, Гон, — шепчет Хисока и тот слушается безо всяких уловок. — Да, вот так. Я могу сделать тебе ещё лучше, я заставлю твоё тело дрожать от восторга. В этот раз Хисока не отпустит Гона спустя пару секунд. В этот раз он не даёт обещаний. Но Гон всё равно просит, слабо двигая губами, пока его глаза прикованы только к Хисоке, точно в душу заглядывают. Слишком требовательно для своего состояния он выдаёт: — Сделай так ещё раз. — Мой хороший сильный охотник. Ты уверен, что этого хочешь? — он очерчивает пальцами линию челюсти Гона. У него милое личико, даже с острыми чертами он умудряется оставаться очаровашкой. — Ну пожалуйста, Хисока… Его голос выравнивается окончательно. Просьба звучит осознанно. Это полностью его очень-плохое-решение. Хисока наслаждается каждым мгновением, растягивает свои действия. Зрачки вытягиваются настолько медленно, насколько это вообще возможно — у Гона есть все шансы одуматься и вовремя сбежать. Но тот остаётся на месте вопреки здравому смыслу и продолжает смотреть прямо, разглядывать неестественно жёлтую радужку, пока Хисока буквально по каплям вливает ему нужные мысли. Настолько ювелирная работа, что Гон не сразу замечает изменений, а когда наконец обнаруживает их, оказывается слишком поздно. Щёки вспыхивают вишнёвым, он стоит на месте и не предпринимает никаких действий. Это действительно выглядит сочно вкупе с гуляющими зрачками и резко участившимся дыханием. — О-ох, прекрасный вид, — Хисока упивается тем, во что смог превратить Гона. Приятно поглаживать потеплевшие щёки, слегка задевая кожу своими ногтями. Смотреть на то, как Гон сам тянется за лаской и прижимается к его руке, одно удовольствие. Она выглядит, как самая настоящая лапа хищника на контрасте с мягкой кожей лица. Пальцы сминают нездоровый румянец, и Хисока снова целует его. Попытки достойно ответить выглядят до невозможности пошло. Гон опирается рукой на спинку стула, едва ли не падает, ноги гнутся, словно у тряпичной куклы, и совсем его не держат. Хисока усаживает его себе на колени, любезно придерживая под спину; руки Гона расслабляются, и ладони соскальзывают со стула прямо на широкие плечи. Они остаются на месте и не спускаются безвольно ниже только из-за того, что Гон старается держаться за ткань своими непослушными пальцами. — Ты такой аппетитный, что я хочу тебя просто сожрать целиком. Гон очень уязвимый под его укусами. Насколько несамостоятельным может быть кто-то, чей мир только что сжался до одного человека? Для Хисоки ответ очевиден: под его гипнозом люди обычно беззащитнее младенца. Хочется верить, что Гон его удивит и всё же начнёт бороться. Не напрямую с ним, а с собственной головой. Будет пытаться найти паразита, которого Хисока пустил в хрупкое человеческое сознание. Даже самая чудовищная сила воли не является панацеей и не спасает от попыток буквально перепрошить мозг. Внести незначительные изменения и покопаться в чужих мыслях для Хисоки не сложнее, чем досчитать до трёх. И потом остаётся только смотреть, как Гон расплывается подобно желе, теряя всякий контроль, как его движения становятся всё менее чёткими и осмысленными, а тело трясётся от малейшего прикосновения. За пару мгновений Хисока с Гоном на руках преодолевает чересчур маленькое для помпезности прочего номера расстояние до кровати и бросает того на кашемировое покрывало. Лёгкая приятная ткань, прежде лежащая тошнотворно ровно, покрывается узорами из небрежных складок. Вульгарный цвет спелого граната делает игру света и тени на покрывале только ярче и заметней. Гон не может смотреть никуда, кроме лица Хисоки, охотно поддаётся ведущим его чувствам. Его мысли наполовину состоят из восхищения и безграничного обожания и наполовину из жгучего желания. Это слегка разочаровывает, ведь казалось, что он хотя бы попытается вернуть себе контроль. Но нужда Гона, такая сильная, похожая на жажду в жаркий летний день, когда хочется выпить по меньшей мере три литра воды, не даёт лишним мыслям сбить возбуждение, охватившее всё тело. В глазах напротив нет ничего, кроме желания, хотя Хисока подозрительно часто отрывается от покусываний горячей кожи, просто чтобы случайно не пропустить момент. А Гон, хоть и оказался очень восприимчивым, должен рано или поздно начать сопротивляться. Хисока уверен в этом. Хисока не мог ошибиться в своих догадках. Хисока верит Гону больше, чем себе. Хисока верит в Гона так, как не верит ни в кого больше. — Тебе нравится, когда я тебя кусаю? — спрашивает он, чтобы самому отвлечься от лишних мыслей и сполна насладиться всем, пока есть такая возможность. Хисока грубо стягивает одежду с Гона; на коже в хаотичных местах остаются ссадины. Сдерживать себя не имеет смысла. Он дорвался и намерен получить своё. Напряжение зашкаливает, поэтому Хисока сам уже действует, как загипнотизированный, и продолжает полосовать тело царапинами. К тому же, возможно, Гона выбьют из колеи подобные грубости. Хисока не останавливается, пока сверху не раздаётся жалобный скулёж: — Да, пожалуйста, — умоляет его Гон, сжимая в руках чужие пряди волос. Непонятно: сопротивляется ли он или пытается прижать лицо Хисоки ближе к себе. — Сегодня, Гон, ты принадлежишь мне. Я обязательно позабочусь о тебе, особенно если ты так вежливо просишь, — клыки щекочут чувствительную грудь, задевают тонкую кожу и в конечном счёте оставляют глубокий укус. Действительно глубокий, острота клыков позволяет разобраться с плотной кожей проще, чем с вареной курицей. Кровь — ужасная замена смазке. Она быстро высыхает, липнет к пальцам и в конечном счёте скатывается в мелкую неприятную крошку, но это не мешает Хисоке начать растяжку именно с неё. Гон даже не жалуется, только подмахивает бёдрами, когда чувствует в себе тяжесть чужого пальца. Удобно, очень удобно, что ощущения у него сейчас притуплены и боли внутри он не чувствует. Хотя было бы очень любопытно посмотреть на перекошенное неприязнью лицо, на отчаянные попытки сжаться, но этого увидеть не удастся. Гон податливый, словно пластилин, и до невозможности жаждущий. — Потрогай м-мой… — начинает Гон и тянется рукой к своему давно вставшему члену, но договорить так и не получается, потому что голос теряется за частым и громким дыханием. — Твой? Ты хочешь, чтобы я потрогал твой член? — Хисока смеётся над нелепыми действиями Гона; его пальцы трясутся настолько, что он не может даже сомкнуть их в кольцо с достаточной силой, — У тебя нет ничего своего, пока ты здесь со мной. Потому что твоё тело и любые его части принадлежат мне, твои мысли принадлежат мне, твои желания и стремления тоже принадлежат мне. Запомни это хорошенько. Гон хнычет от безысходности, но попытки доставить себе удовольствие послушно прекращает. На его широком лбу выступает испарина, и он цепляется руками в покрывало. Это радует Хисоку, заставляет улыбаться, пока смазка (без которой, как ни крути, обойтись не получится), прежде лежавшая спокойно в прикроватной тумбе, забирает себе тепло его ладоней. До экстаза рукой подать — нырнуть обратно в тепло между дрожащими удобно расставленными для него бёдрами, устроить блестящий влагой беспорядок и растягивать с бóльшим рвением, чем необходимо. Почти граничит с безумием и так близко к травматичной грубости. — Перевернись, Гон. Покажи мне себя. Покажи мне себя… Покажи… Предложи. Именно это слово подходит сюда. Никакое другое. Невероятно пошлый вид открывается перед Хисокой, когда Гон послушно разворачивается, опускает грудь на кровать, поднимая для него свою задницу как можно выше. Такое зрелище — настоящее сокровище. Хисока чертит влажными от смазки пальцами линию по позвоночнику. С уровня лопаток до самого копчика, играет с выступающей в таком положении костью, водит круги по его рельефу. Когда Гон начинает своими поскуливаниями и виляниями из стороны в сторону буквально умолять о большем, Хисока снова раскрывает его пальцами. Уже не столько необходимость, сколько желание подразнить его больше. Вглубь и вниз, согнуть пальцы, стерпеть дискомфорт в собственных штанах несмотря на то, что он стал гораздо более ощутимым из-за громкого стона Гона. Невозможно больше ждать. Его срочно нужно взять, наполнить спермой, как набивают синтепоном плюшевые игрушки. Ведь Гон тоже всего лишь его игрушка. И так было всегда. С самого первого дня их знакомства Гон стал его игрушкой самой интересной и самой любимой. — Так хочешь этого, что скулишь от одной мысли что я вот-вот войду в тебя? — издевается он, спуская до бёдер штаны вместе с бельём. — П-пожалуйста, Хисока… — Сейчас, Гон, сейчас, — порция смазки размазывается по одному из членов Хисоки. Анус Гона опух и так сексуально сжимается всего в паре сантиметров от него. Их разделяет только его железная выдержка. Гон сдаётся раньше и сам подаётся назад. Давится довольным всхлипом, когда принимает в себя, возможно, слишком крупную головку. Хисока мог бы его заставить поплатиться за непослушание — говорят, инициатива наказуема, — но его восхитительный тесный жар заставляет простить всё что угодно. Остаётся только толкнуться глубже и постараться не потерять голову от ощущений. Подобрать темп не получается. Пока Хисока пытается аккуратно (что в общем-то совсем не в его духе) войти полностью мелкими толчками, Гон то и дело старается взять больше. Гораздо больше, чем может принять. Его рвению можно позавидовать. Хисока прижимает второй свой член ладонью плотнее к ложбинке между ягодицами. Как он любит своё тело за возможность чувствовать то, о чём остальные не могут даже мечтать… Даже если второй член немного меньше того, что похоронен глубоко в Гоне, это не делает его менее чувствительным и не мешает получать от процесса вдвое больше удовольствия. — Тебе идёт вот так насаживаться на мой член, — говорит Хисока, чувствуя как после этих слов Гон сжимает его в себе. — Интересно, есть ли в мире что-то более прекрасное и развратное, чем ты, малыш? Голос Гона срывается на стон после слишком резкого толчка: видимо он не успел привыкнуть. Хисока почти жалеет, что Гон не чувствует весь спектр ощущений и не может голосом показать, как больно и неправильно растягивает его внутренности. Хотелось бы знать наверняка, что даже с огромным количеством смазки ему под силу вызывать жжение внутри. Он хочет слышать боль в череде восторженных охов и обрывков своего имени. — Прогнись, — приказывает Хисока, и Гон послушно, охотно даже выполняет. Хлопок по мягкой ягодице заставляет ладонь гореть и оставляет след на коже Гона, но тот будто и не замечает ничего. Реакция не ярче, чем после обычного прикосновения. Чёрт, он оказался чересчур восприимчивым к гипнозу. Даже не пытается сопротивляться. Мерзость. — Почему я не слышу тебя, Гон? Свободная рука беззастенчиво расчерчивает краснеющие следы на спине Гона. Выдавить из него болезненные звуки и протесты не получается. Хисоке не хотелось бы переходить грань, но безоговорочное обожание наскучит после первого же оргазма. Раз, два, три. Сильные, почти агрессивные толчки превращают Гона в сплошной комок нервов, он начинает двигаться навстречу быстрее и сильнее, бормочет что-то невнятное, но крайне одобрительное. — Р-раз… — скулит наконец Гон в унисон с мыслями Хисоки, сильнее прогибаясь в спине. Он пытается схватиться за что-нибудь перед собой, покрывало небрежно сминается, и руки наконец с силой цепляются за подушку. Наволочка не выдерживает такой хватки и рвётся. Яркая ткань с хрустом расползается в стороны, оголяя белоснежную подушку. Красные нити, вылезшие из порванной наволочки липнут к пальцам Гона. Очарование заснеженной рябины в его сильных неуправляемых руках. — Верно, сладкий, это только раз. Знаешь, сколько ты ещё продержишься? — вопрос скорее риторический, но Хисока не может отказать себе в удовольствии задать его. Он зависим от умоляющего голоса Гона и от его влажных стонов. — До трёх, Хисока. Хочу ещё, м-мне нужно, нужно больше-е-е. Ах, ещё! — он сжимается настолько сильно, что у Хисоки тоже едва получается сдерживать голос. — Неужели ты настолько сильно меня хочешь? Гон стонет и активнее двигает бёдрами, пытаясь подольше задержаться на волне удовольствия, но вопреки действиям с его губ срывается тихое едва слышное: “Нет…” Если Хисоке не послышалось — а ему абсолютно точно не послышалось, — то кое-кто по имени Гон наконец начал хоть немного понимать, что именно происходит. Его трясёт достаточно долго, чтобы догадаться: это не длительные послеоргазменные конвульсии, а пока ещё слабые попытки выпутаться из гипноза Хисоки. И, возможно, из-под самого Хисоки. Последнее зависит от того, насколько прояснился разум Гона. Подмахивания чётко показывают, что бедняга увяз, к сожалению (к его сожалению, конечно), слишком глубоко, чтобы можно было так легко развеять туман в голове. Хисоке определённо нравится наблюдать за тем, как разгорячённое тело под ним не может определиться со своими желаниями. Активного сопротивления он не встречает, а потому продолжает дразнить тело и психику Гона. Сжимать сочные ягодицы пальцами, небрежно гладить свой обделённый вниманием член по пути. Входить в его тело получается достаточно легко, у Гона явно талант, который ещё поискать. Настолько легко приспосабливаться к обстоятельствам — действительно заслуживает уважения. Вот только ещё немного, самую малость… — Расслабься, Гон, — командует Хисока, и тот действительно слушается, что-то бормочет себе под нос и крутит головой из стороны в сторону, но послушно пытается расслабить мышцы. Хисока понемногу вставляет палец рядом с собственным членом, запоздало добавляет ещё немного смазки, чтобы начать скользить внутри свободнее, подготовить Гона к большему. Его мышцы расслаблены, что помогает растягивать его. Сжаться, несмотря на едва заметные попытки сделать это, не получается — из-за гипноза он не может ослушаться Хисоку. Не вынимая пальца, он прижимается грудью к влажной спине Гона и усаживает его себе на бёдра. Ноги дрожат расставленные возмутительно широко. Тонкое тело выгибается дугой, когда Хисока добавляет ещё пальцы. Он больше не придерживает Гона, не прижимает его к себе. — Давай, детка, попрыгай на мне. Гон хнычет, но немного приподнимается, чтобы в следующее мгновение ударить мягкими ягодицами Хисоке по ногам. В его скулеже слышатся болезненные нотки — прекрасный знак того, что самое интересное только начинается. Чувства постепенно возвращаются к Гону, и, судя по всему, тот им не очень-то рад. Тело всё ещё просит, и было бы проще оставить сознание в том же плену неведения. Но так неинтересно, Хисока ждёт продолжения, растягивая Гона всё сильнее. Тот насаживается так яростно, будто это единственное желание в его жизни. Он снова всхлипывает, обеими руками зажимает себе и рот, и нос и откидывается назад. Ускоряет движения. — Так соблазнительно откидываешь голову, оставляешь шею совсем беззащитной, — мурлычет Хисока. Гон выглядит так, будто его с головой накрыла страсть, и теперь он пытается сдержать голос. Хочется приблизиться к его шее, укусить до глубоких болезненных следов, чтобы выдавить из него нужные звуки, раз уж способность чувствовать вернулась к нему почти в полной мере. От Гона пахнет потом и страхом, а ещё сексом вперемешку с ягодами, что были в выпитом недавно чае. Под кожей бешено бьётся пульс. Если бы Хисока был ядом, которому посчастливилось попасть в кровь Гону, его маленькое старательное сердечко за считанные секунды разнесло бы отраву по всему организму. Но пока он внутри лишь на таком примитивном уровне и не имеет ни малейшей возможности стать с Гоном ещё ближе, чем они есть сейчас. Хисока снова втягивает носом аромат влажной кожи, но не успевает насладиться моментом — у Гона понемногу расслабляются руки, прикрываются глаза, а тело обмякает. Бессовестно с его стороны. Хисока зло отнимает его руки от лица, опрокидывает тряпичной куклой на спину на кровать и заглядывает в испуганные глаза, немного мутные из-за плохого самочувствия. Больше всего это напоминает последствия лёгкого удушения, почти собачий кайф. У Гона сейчас наверняка цветные круги перед глазами пляшут. Так нагло, что даже восхищает. Приводит в настоящий восторг. Это был очень интересный ход, очень правильный — если Гон будет без сознания, Хисока на это самое сознание повлиять никак не сможет. И это с учётом того, что Гон, который для многих до сих пор представляется несколько недалёким мальчишкой, смог до этого додуматься в критической ситуации и без полного контроля над своими мыслями и телом. Поистине великолепно. — Ну что это такое, никакой свободы тебе давать нельзя… — ворчит Хисока, но в интонациях, во взгляде он не скрывает радости. Гон наконец начал сопротивляться и уже превзошёл все ожидания. Дальше будет только лучше. — Как же ты будешь считать свои чудесные оргазмы, если отключишься? Удерживать Гона на месте всё ещё на удивление легко, конечности лишь изредка дёргаются, взывая к освобождению, но даже ударить он не может, пока им управляют отголоски гипноза. Пока Хисока одной рукой удерживает его прижатым к кровати, а вторая помогает встиснуть в тугое тельце оба члена, Гон на удивление тих. Он лежит с широко расставленными для Хисоки ногами и жуёт собственные губы. В нём борется желание сбежать и желание отдаться. И, судя по всему, второе пока преволирует, потому что бёдра двигаются навстречу запредельной растяжке, которую едва ли может вынести человек, которому была отведено столь мало времени на подготовку. — Что же ты молчишь? — Хисока наконец толкается резче, наслаждаясь тем, как Гон жмурится от жалящих внутри ощущений. Вместе с тем его спина неестественно сильно выгибается, а ноги дрожат от напряжения. Гон стучит пятками по спине Хисоки и снова кончает. — Два-а, ах мне б-боль.. — Что? — пощёчина Хисоки приходится по лицу. Видимо, тот почти выпутался из гипноза. Но Хисока пока не давит на него сильнее и наслаждается шоу, удерживая лицо Гона одной рукой за щёки, — Не слышу, повтори, дорогой. — Больше. Хочу б-больше… Хисока способен дать это. Он заявляет претензии на тело Гона особенно глубоким толчком. Крупные капли крови роскошными рубинами украшают кожу. От многих царапин останутся шрамы, Хисока знает, как оставить следы, что долгими месяцами будут напоминать о произошедшем. Жизнь Гона просачивается через раны и глубокие укусы, его естество на вкус как жжённая карамель. Кто угодно обуглится в пламени яростного обожания Хисоки, подпалится под его сфокусированным прицельным вниманием, сгорит в страсти, что источает его тело, и потеряет всякую мягкость (И Хисоке даже искренне жаль, что он не успел насытиться детской невинной нежностью Гона). Раздвоенный длинный язык вылизывает чувствительное тело, кровь невозможно сладкая и лишь послевкусие слегка отдаёт горечью страха. Любимый вкус Хисоки, который не получится воссоздать ни одним способом, это ни с чем не сравнимое удовольствие не удастся испытать даже в самом счастливом сне. Гон дёргается, и Хисока резцами цепляется за кожу чуть выше локтя. Остаётся рана, более глубокая, чем все предыдущие. Небольшой кусочек мяса висит на тонкой кожице, и когда Хисока с нажимом проходится языком по порезу, Гон болезненно глубоко вдыхает и пытается крикнуть. Однако звука нет, он лишь смотрит в потолок с открытым ртом, сжимает в себе оба члена и жмурится. — Ммм, какие мы дерзкие, — облизывается Хисока. Боль застилает глаза Гона, он не может даже пискнуть, зажмуривается, пока к коже совсем рядом с предыдущим случайным укусом теперь уже специально Хисока прижимается своим ртом. Клыки отлично входят в плоть, не сложнее, чем провести раскалённым ножом по сливочному маслу. По номеру прокатывается громкое и вполне чёткое “Нет!”. Свидетельство небольшой победы Гона над собой. Только вот Хисоку это не останавливает, и он смыкает зубы. Кусочек Гона такой же сладкий, как сироп, который Хисока любит добавлять в свой утренний кофе. Невозможно не смаковать этот вкус. Равноценный обмен: за то, что Гон так чудесно тесно сжимает его в себе, и старательно пытается выдавить из него сперму, Хисока иссушает откушенную часть, высасывает горячую кровь. Гон скулит от распирающих ощущений, Хисока вколачивается в него, не жалея никого из них. Это то дерьмо, которое просто должно было между ними произойти. Рано или поздно — лишь вопрос времени. Спина будет потом в синяках от того, как Гон колотит его пятками, наотмашь ударяет кулаком в челюсть и бесславно промазывает. Пытается сконцентрировать ауру и не может. Хисока перехватывает его запястья и одной рукой удерживает их в воздухе. Свободная рука обхватывает подбородок, пальцы надавливают на челюсть с обеих сторон, насильно размыкая её. В раскрытый рот летит кусочек плоти Гона, покрытый слюной Хисоки. — Т-ты, нгх, обе-хка-обещал! — он хрипло кричит, пытается выплюнуть клочок мяса, заставляющий задыхаться, провоцирующий рвотный рефлекс. Истерика становится сильнее, Гон вертит головой, пачкает своё прелестное личико слезами. Язык заплетается, пытаясь вытолкнуть мешающий кусок. Ему наверняка больно везде сразу: внутренности горят, исполосанное когтями и зубами тело, откушенный кусок руки… Всё это лишь приправляет тот ужас, который приходит от осознания беспомощности и использованности. — Ох, Гон, — Хисока зажимает ему рот широкой ладонью, чтобы тот ни за что не потерял ничего ценного. Секундой, на которую удалось привлечь внимание Гона удается воспользоваться правильно. Тот в последний раз кривится от глубокого толчка и низкого стона Хисоки и в ужасе распахивает глаза шире, прежде чем снова потерять контроль над собой. — Я много чего… обещал. Не нужно быть таким… таким доверчивым. А теперь, м-м-м, глотай. Гон неотрывно смотрит ему прямо в глаза, взгляд смягчается. Заплаканное лицо больше не хмурится, щёки мило шевелятся, а зубы пытаются справиться с жёсткой плотью. И наконец кадык дёргается. К Хисоке обращён полный обожания взгляд. Преданность подтверждается довольным криком и прекращением всякой борьбы. — Открой ротик, — командует Хисока, ласково проводит рукой по тёплым щекам. Гон разевает рот, высунув язык. Готов полностью подчиняться, такой идеальный. Хисока пальцами проверяет, не стал ли Гон мухлевать и радуется результатам — тот действительно всё послушно проглотил. — Какой умница… — Хиш-хишока! — слова смешно шипят, когда Гон пытается говорить с набитым пальцами ртом. — Мфх, можно я… Пожалуйста. — Всё для тебя, моя прелесть… — Хисока сам еле держится. Он близко к разрядке, уже абсолютно готов наполнить Гона, излить двойную порцию в его тугое горячо бьющееся нутро. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста. Мольбы становятся фоновым звуком, неотрывной частью грандиозного финала. Осталось всего-то раз… Два… — Это т-три, я уже, ах! — Гон выкрикивает, срываясь на слишком высокие для себя ноты, подмахивает активнее, стремится взять всё, что может. Хисока входит резче, с оттяжкой, чтобы каждой клеточкой прочувствовать весь спектр. Лучше ярче, чем дольше. Стеночки Гона сжимают его так тесно — будто не выпустят. Каждая секунда ценится на вес золота, каждая капля является сокровищем, и Хисоке не хочется потерять ничего столь драгоценного и доставить всё Гону в полном объёме. Как можно глубже. Для сохранности, конечно же. Глаза Гона закатываются, грудь тяжело вздымается, он крутит бёдрами и сам же морщится от чрезмерной стимуляции. — Засыпай, Гон. Ему, такому истерзанному, предстоит отдохнуть на широкой помпезной кровати в таком же помпезном номере. Хисока же тем временем приведёт себя в порядок и завтра с удовольствием посмотрит на то, как Гон проснётся. Идеальное зрелище под ароматный кофе с сиропом. В этот раз он, пожалуй, выберет клубничный — самый сладкий из имеющихся. Раз, два, три. До пробуждения Гона Хисока знает, чем себя занять. И никому кроме него неведомо, для чего ещё подходит счёт вальсового шага.