Райская птичка и пустынный шакал

Пустынное солнце не жалея сил накаляет воздух и песок под ногами, погода не радует ветерком или облачком, многочисленное тряпьё на теле только больше выбивает из сил своей тяжестью и вообще, Каве устал. В поясной сумке среди блокнотов и карандашей маняще позвякивает фляжка с водой, но юноша стоически игнорирует сигналы мозга поддаться мимолетному желанию и испить всё до последней капли. Честно сказать, держится на ногах архитектор только на одном чистом энтузиазме, ну и немного за счёт сухой коряги, подобранной ранее на каком-то дюне. Не то, чтобы она облегчает передвижение по песочным барханам, скорее добавляет некой драматичности в образ вкупе с многочисленными потрёпанными одеяниями, что виднеются только глаза – так нарядиться посоветовали местные, приговаривая, что беспощадное солнце пустыни поглотит бледного Каве целиком, если тот не будет укрыт по всем правилам с головы до ног. Сколько времени прошло? Сколько пройдено пути? А сколько ещё осталось? Может, присесть куда-нибудь в тень под скалу и написать завещание на одном из блокнотов не такая уж и смешная идея. Не факт, что бедненький Каве вернется домой к родне по завершению этой экспедиции, которую и учинил-то сам без всяких подстрекательств. Ну почему все рациональные мысли приходят в белокурую головушку только тогда, когда эта самая головушка уже находится в какой-то авантюре? Гордость не позволит райской птичке развернуться прямо сейчас и протаптывать себе сквозь пески дорогу в родную среду обитания. Это всё проделки бездны, Каве уверен. Сама Селестия сговорилась против него, иначе, почему одним ранним утром светоч Кшахревара проснулся с острым желанием без какой-либо подготовки и знаний снарядиться в экспедицию и посетить Хадж-нисут? А ведь сидел бы сейчас дома в прохладе и бед не знал, уплетал ароматные мясные шарики, пока матушка ворковала бы над его спутанными после сна волосами, приводя их в порядок. – Долго ещё собираешься кряхтеть как старик? Шагай, мы почти дошли до оазиса. – самобичевание прерывает глухой голос рядом. Аль-Хайтам стоит сбоку, руки скрещены, взгляд насмешливый, аж кулаки чешутся врезать этой самой корягой по нахальной роже. Но сил хватает только опустить платок с носа на подбородок, вдохнуть поглубже сухого воздуха, и почувствовать, как он буквально выжигает лёгкие. – Ты кого надурить пытаешься, шакал пустынный? Ты мне то же самое говорил, когда мы только из лагеря вышли! – горло першит и архитектор закашливается, вопреки своим же запретам доставая из поясной сумки фляжку с водой и усаживаясь на песок, наглядно показывая, что с места они не сдвинуться, пока учёный не отдохнёт. – Амири, – Каве не нужно смотреть, чтобы знать, что Хайтам закатил глаза, он делает это так часто, что складывается ощущение, что мужчина периодически здоровается со своим мозгом и они вместе осуждают учёного за каждое действие, – Вставай, я говорю правду, мы почти пришли. – Ты лжец, я не поверю больше ни единому твоему слову. – Правда? – хмыкает, – Даже словам о том, что ты сел на скорпиона? Каве совсем не мужественно визжит, когда подрывается на ноги и отскакивает Хайтаму за спину. Проходит секунда, прежде чем светоч Кшахревара слышит грудной смех пустынника и осознаёт уловку. Он ярко краснеет, шипит что-то нечленораздельное и порывается все же отхлестать шутника года корягой, как и хотел изначально. – Хайтам, бездна тебя забери, да я тебе сейчас эту палку знаешь куда? Да ты!... Ты! – Каве тычет в крепкую грудь пальцем, вкладывает во взгляд весь свой убийственный настрой и метает искры похлеще пожаров в лесах Авидья. – Прости, Рухи, не удержался, – аль-Хайтам с улыбкой перехватывает тонкие запястья, в его изумрудных глазах ярко пляшут смешинки, встречаясь с яркими рубинами напротив. Каве замирает ненадолго, полностью обезоруженный пристальным взглядом, хмурит брови и фыркает, отворачивая голову в сторону, однако вырываться не спешит. – Заладил прозвищами своими арабскими, оскорбляешь меня, небось? – он видит, как Хайтам в очередной раз закатывает глаза, но пояснять ничего пустынник не собирается, только скользящим движением отпускает нежные руки архитектора, напоследок задерживаясь на кончиках пальцев и отстраняется. И когда только встал вплотную? Выдыхай, Каве. – Я не обязан тебя просвещать, нужно было изучить все тонкости до того, как отправляться в незнакомый регион без базовых знаний самозащиты от климата и местных особенностей языка. Натягивай маску и пошли. – ставя точку в диалоге, аль-Хайтам затягивает глазную повязку и разворачивается, идя вперёд. Каве бурчит себе под нос о том, какой этот камень холодный в такой жаркой пустыне и почему ему вообще доверили работу сопровождающего без базовых навыков общения с людьми, а не умными книжками, но поднимает отброшенную в панике фляжку, благо не открытую, а потому всё ещё с запасом воды, шагая следом. Коряга одиноко остаётся лежать на песке, бесхозная и ненужная.

***

– Херня. – глубокомысленно заключает Хайтам, после долгого осмотра полуразваленной колонны на входе в Хадж-нисут. И ведь даже задумчивое лицо сделал, в позу встал, мол, вот сейчас я выдам что-то умное, внимай. – Сам ты херня, шакал с эмоциональным интеллектом как у здешнего кактуса, а это искусство! – Ты про тот кактус, на который рукой опёрся по глупости? – По неосторожности, а не глупости, вообще-то! Я так устал, что в глазах поплыло, вот и… – Это ты уже говорил, Хабиби, когда в яму упал, закончились оправдания? – Ой, всё, отстань, не хочу иметь ничего общего с бессердечным человеком, который ждёт, когда его начнут умаливать о помощи. А ещё совершенно не понимает в искусстве! Отойди, я должен зарисовать эти прекрасные строения. Каве думает, что Хайтаму нечего больше добавить и торжествует словесной победе, пока достаёт принадлежности для рисования. Светоч Кшахревара усаживается у одной из колонн напротив, примеряясь с видом, и настолько погружается в любимый процесс, что совершенно не замечает пустынника, что подобно стервятнику возвышается над юношей и наблюдает за каждым действием. Солнце бликами падает на открытое лицо и отражается от блондинистых волос, аристократичная кисть умело выводит ровные линии карандашом, а губы... Зачем их так часто покусывать? Потом ведь болеть будут, совсем себя не бережёт маленькая пташка. Пустынник с силой отводит глаза в сторону входа в руины, перенося всё внимание на две первозданные конструкции. От них бы избавиться, разогреть кровь и разогнать мысли о белокуром архитекторе рядом, только сам этот архитектор был категорически против любого насилия и строго-настрого запретил во время сопровождения трогать любую живую и не очень тушу. Не то, чтобы мужчина когда-либо прислушивался к чужим просьбам и делал как велено, но почему-то именно при взгляде на Каве понял, что будет слушать и подчиняться любой затее, лишь бы всё внимание рубинов было сфокусировано только на нём одном. Если подумать, – а остаётся только и делать, что раздумывать над сущностью бытия, пока мастер занят делом на ближайшие часа два, – образ молодого архитектора в голове Хайтама такой невинный, немного по-детски инфантильный, но ужасно интересный. Вот архитектор что-то задорно щебечет о своём обожаемом искусстве, а вот он же, только хохлиться весь, грудь выпирает колесом, лишь бы доказать Хайтаму, что если в постройке есть четыре стены и крыша, то это не дом, а “коробка безвкусная, как раз для такого шакала пустынного как ты”. Они вместе путешествуют уже трое суток и Каве только на первый взгляд как открытая миру книга. Вроде и кажется, что он чувственная натура с тонкой душевной организацией, но на деле Каве очень настойчивый, принципиальный и целеустремлённый. Он сильная личность, хоть и наивен до чертиков и весьма добр, что делает его уязвимым в социальных взаимодействиях. И этот человек упорно вбивал в пустынника днём ранее, что мужчина не имеет друзей не потому, что не хочет, а потому что ему стыдно признать, что он не умеет их заводить. Ну не смешно ли? С Каве только так – забавно, легко, а ещё совсем немного оберегать хочется, чтобы в очередной раз не запнулся о камень, пока любовался красотами вокруг на ходу. Аль-Хайтам предпочитает во всём практичность, удобство, а главное тишину и спокойствие, действует расчётливо и рационально, из-за чего кажется окружающим излишне холодным. Исходя из этого шебутной архитектор должен раздражать и отталкивать, только почему-то больше притягивает с каждым взмахом пушистых ресниц. Спустя время, когда солнце медленно прячется за горизонтом, оставляя после себя росчерки оранжевого и красного на небе, Каве потягивается, сетуя на долгое неудобное положение, довольно любуется получившимися набросками, которые доработает уже дома чернилами и красками, и оглядывается в поисках затихшего Хайтама. Пустынник находится неподалёку возле костра, и учёного пробирает дрожь от холодного воздуха. Пустыня на его взгляд такая непостоянная, днём печь, ночью морозильная камера с крио-слаймом. Мысли о доме с идеальной для существования температурой вновь настигают предвкушением, ведь миссия выполнена, рисунки есть, видами полюбовался, пережил переменчивый климат и песок в одежде и обуви, и кактусы пережил, и ямы, и душнилу-сопровождающего под боком, можно возвращаться домой и вдоволь выспаться не на холодном песке, а на душистом после стирки постельном белье. Правда, без того самого душнилы-сопровождающего с насмешливым взглядом и крепкой грудью. Это немного огорчает. Немного, убеждает себя Каве, когда подходит к Хайтаму и без лишних слов укладывается головой на чужие колени. Немного, повторяет себе он, когда чувствует длинные пальцы в своих волосах, перебирающие прядки и массирующие кожу головы. И много, когда говорит приглушенно, краснея щеками: – Я у тебя в гостях побыл, пустыню посмотрел, теперь твоя очередь прийти ко мне в гости. Если ты хочешь конечно, но я настаиваю, а то так без друзей и будешь горевать тут среди песчаных дюн совсем оденёшенек и будешь... – замирает пташкой в когтистых лапах ришболанда, когда его лицо поворачивают к себе и кладут на незатыкающиеся губы палец, ждёт приговора и отказывается себе признаваться, что отказа не примет. Будет истерить и капать на нервы, но своего добьётся. – Ты спрашивал про слова на арабском – когда узнаешь, что они означают, я приду. И я останусь, если ты позволишь. – аль-Хайтам больше не говорит ничего, смотрит проникновенно в рубины своими по-родному насмешливыми изумрудами и Каве верит. Успокаивается, сбрасывает с плеч невидимую недосказанность и улыбается ярко-ярко, наравне с ослепительным солнцем пустыни. Кладёт руку поверх чужой и тянет к своей щеке, кивая. Одними губами шепчет: "Обязательно узнаю, ты только приди". – и Хайтам клянётся, закрепляя клятву осторожным поцелуем.