Мерзко

— Что-то отвратительное, что-то мерзкое… Дима расхаживает по кругу, придумывая возможное наказание и строя свои самые хитро-задумчивые гримасы. Поворачивается на Шаста иногда, переглядывается, нагнетает атмосферу, поддерживая дух азарта и веселья. И ему действительно весело и азартно, насколько это возможно в состоянии бесконечных съемочных будней, а в голове — огромный поток мыслей. Они все шумят, зудят, создают давно привычный гул, перебивая друг друга. Одна накладывается на другую, растворяется и переплетается с ней. Только вот все так или иначе связаны с человеком, который никакого отношения к нынешним съемкам не имеет. С человеком, которого в мыслях в таких количествах давно уже быть не должно. И хорошо бы хоть на время их приглушить или засунуть куда-нибудь подальше, сосредоточиться… да хотя бы на Антохе, который со сложным лицом щурит глаза, но затея ведь бесполезная. Дима давно понял, что все эти непрекращающиеся потоки лучше переводить в шутку. Давать им мало-мальский выход, пусть и таким дурацким образом. -Поцеловать Матвиенко! Что-то такое… — «нужное», «кайфовое», «охуенное» — это, конечно, остается в голове, а наружу лезет только другое, ядовито-хищное слово: -… мерзкое. Он повторил это «мерзкое» уже раз пять, просто надеясь опередить им все остальные слова. Позов выплевывает мерзкое на вкус «мерзкое» в легкой внутренней панике, успевая ощутить на языке еле заметную горечь. Знает, что Сережа посмотрит. Он смотрит всегда, что бы ни говорил и как бы ни отпирался. Смотрит даже тогда, когда ему и не особо нравится, пусть и в своей «я нихера не помню» манере потом ото всего открещивается. А еще Дима знает, что Матвиенко наверняка бросит на него пару раздраженных, никому кроме них обоих непонятных взглядов в следующий раз, когда они пересекутся. Что-то в стиле «я знаю, почему ты каждый раз так делаешь, но это не отменяет того, что мерзкий тут именно ты». И Позов будет полностью с этим согласен. Ему и самому не слишком-то нравится эта извечная манера отрицания собственных желаний. Ему, может, и не хочется каждый раз переводить их в дебильные колко-острые высказывания, но переводить их во что-то другое права больше нет. По крайней мере, быть не должно. В следующий раз они видятся, когда Стас устраивает неформальный сбор, похожий больше на обычную локальную тусовку. Великолепная четверка, сам Шеминов, ребята из дым-машины и еще пару человек, которые присоединяются по собственному желанию. По сути, на повестке стоит несколько рабочих вопросов, в том числе и то, что делать с продолжением тейбл тайма, который полюбился зрителями особенно нежной любовью. Но все прекрасно знают, что подобного рода идеи и форматы лучше всего разгоняются именно в такой обстановке. Веселье, шум, алкоголь, пацанская компания и абсолютно непринужденная атмосфера. Стас демонстрирует свои идеи наглядным путем и делает это так, что все остаются в приятной задумчивости. И если Дима и чувствует на себе пару косых взглядов в самом начале, то особенного напряжения они за собой не влекут. Позов не знает, нравится ему эта гладкость или нет, но предпочитает просто плыть по течению. Если выпала возможность провести вечер тихо и спокойно, то грех ее упускать. Более или менее рабочий процесс медленно подходит к концу. Ребята постепенно набираются градусом, разговоры отходят от изначальной темы все дальше, а искорки общей поддатости в глазах пересекаются друг с другом, наполняя пространство какими-то особенными близостью и доверием. И, казалось бы, никаких секретов ни у кого друг от друга и не осталось, но каждый раз находится тема, которую можно развить настолько, что кто-то непременно тяжело опустится на диван в той или иной степени охуевания. В этот раз такого рода разговор и начинается на длиннющем угловом диване, на котором довольно свободно устроились шесть человек. С одной стороны, на самом краю, по-турецки уселся Матвиенко со стаканом чего-то непременно безалкогольного. Из стакана торчит дурацкая зеленая трубочка с желтым зонтиком посередине. Рядом с ним — три знатно подвыпившие и вечно ржущие морды, а на другом краю — Шаст с Позовым. Антон в знакомом кругу под алкоголем расслабляется и открывается, катается со смеху и брыкается своими длиннющими ногами. Поз от греха подальше забирает у него кальянную трубку и отодвигает в сторону саму чашу с периодически бурлящей жидкостью. Заботиться о Шастуне давно в привычку вошло, и временами Диме даже приходится намеренно контролировать свою опеку. Позов всовывает в руку слегка недовольно глянувшего на него и нуждающегося в вечном курении друга собственную электронку, и тот мгновенно веселеет снова, кивая головой в знак благодарности. Трое в середине вдруг ржут еще громче, чем до этого, а после в шутливом возмущении отсаживаются от того, что ближе к Матвиенко. Шаст с Димой заинтересованно косятся в их сторону, предвкушая какой-то интересный для пьяного мозга, но совершенно точно идиотский спор, и совсем скоро оказываются вовлеченными в него и сами. — Этот говорит, что сосаться с мужиками — охуенно. Вы, пацаны, осторожнее с ним. — Макс наклоняется к Шастуну и Позу, проговаривая все очевидно шутливым, наигранно-настороженным тоном. — Я говорю, что сосался с мужиком однажды, и это было охуенно. Разные вещи! — виновник возмущения на диване только гордо задирает голову, совершенно точно собираясь отстаивать свои права и дальше. Чуть пододвигается к беспристрастному Матвиенко, будто бы ища хоть какой-нибудь поддержки. — Ну Серег, поддержи, а? Все взгляды тут же устремляются на самого Сережу. Все смотрят на него как на великого судью, справедливого и независимого. Хотя бы потому, что тот единственный пребывает в трезвом рассудке и воспринимается остальными сейчас, как гарант адекватности. У Димы отчего-то пересыхает в горле. Он быстро вливает в себя остатки собственного коктейля. На самом дне алкогольная резкость чувствуется особенно остро, и Позов невольно морщится, отвлекаясь на это ощущение. Ему волнительно и на самом деле интересно, хотя он прекрасно знает, что помимо него Сережа по меньшей мере в далеком прошлом целовался ни с одним мужиком. Да и с ним самим целовался в последний раз… давно. Позов единственный смотрит куда-то мимо. Может, в стену позади Сережи, а может, просто в никуда. Ему этот ответ слышать не хочется и не хочется думать о том, как бы ответил он сам. — Мы, конечно, друзья, но не настолько хорошие. — Матвиенко тихо хмыкает, прекрасно понимая, что все ждут какой-нибудь колкости. Но тут же продолжает, не желая ставить человека в совсем уж невыгодное положение. — Но если тебе было охуенно целоваться с мужиком, то я приму тебя и таким. Дружный хохот тут же смягчает некое напряжение, отчего-то повисшее вокруг. Дима все еще не смотрит на Матвиенко прямо, но прекрасно чувствует на себе мимолетный, обжигающий кожу лица взгляд. Это игнорировать невозможно. Все взгляды Сережи бьют точно в цель. И, казалось бы, тему довольно быстро замяли, только она снова всплыла еще минут через пятнадцать, но на удивление в более серьёзном ключе. К вопросу о поцелуях с мужчинами втянулось еще больше народу, каждый со своим мнением. Шастун просто пожал плечами, проявляя абсолютную толерантность, Арсений ответил что-то привычно-загадочно-уклончивое, после чего тут же убежал за излюбленную барную стойку, Стас высказался не слишком положительно, что-то из разряда «никогда такого не было и не будет», а Дима… Дима очень невовремя подгрузился, привлекая этим сильно ненужное ему внимание. Несколько пар глаз настойчиво прожигали с виду невозмутимое лицо, а чьи-то острые локти подначивающе принялись тыкать в бок. Отделаться обычным «что кому нравится — тот тем пусть и занимается» не получилось. Коктейля в стакане не осталось, спрятаться за ним тоже не выйдет. Откосить от вопроса в этой ситуации — признать свою «вину». И пусть все вокруг взрослые люди, но в таких обстоятельствах непременно создается впечатление, что ты сидишь в окружении бабок на лавке. Одно невероное движение или слово — клеймо проститутки, наркомана или в их случае педика прилепится к тебе по меньшей мере до конца вечера. Позу было бы абсолютно на это наплевать, если бы не так некстати поднявшие голову внутри чувства. Если бы не внимательные, темные глаза, которые с другого конца дивана чуть насмешливо, заинтересованно и неотрывно следили за ним. Дима закатывает глаза, подавляет нервозность изо всех сил и как можно вальяжнее устраивается в своем углу. На деле в этот угол он чувствует себя загнанным, и единственное, что ему остается — довольно нелепая и ядовитая защита. — Вы че пристали? — Позов бровь выгибает и выплевывает вопрос как-то слишком напряженно и серьезно. — Сосаться с кем-то из вас я бы точно не стал. Мерзкие вы все пиздец. — смягчает тон под конец, чтобы сгладить откровенную язвительность и возможную неловкость. Опять не сдерживает это преследующее его «мерзко», на котором бесконтрольно цепляется взглядом за маленькую по-прежнему сидящую в позе лотоса фигурку. Сглатывает, улавливая скорее подсознательно ощутимое недовольство с той стороны, и быстро переводит внимание на так кстати появившегося в поле зрения Попова. — Ну вот может только с Арсом. Тут устоять невозможно. И этот ответ окончательно успокаивает жаждущую хлеба и зрелищ компанию. Арсений, который только рад потешить свое самолюбие, игриво подмигивает, по-актерски обмахивается ладонью, строит лицо уставшего от популярности человека и снова удаляется в неизвестном направлении. За ним удаляются и все остальные, кто куда. Основная процессия, конечно, направляется в сторону стола с алкоголем. Позов встает следом, потому что оставаться сейчас один на один с Матвиенко, пусть и на разных концах дивана, было выше его сил. Тот, хоть и не смотрит больше в Димину сторону, явно не слишком доволен. Позов проклинает свою отточенную с годами способность чувствовать эмоции Сережи даже на расстоянии. Он не хочет ощущать тихое, темное раздражение, смешанное с доводящей до тошноты горечью. Зато очень даже хочет ощущать горечь чего-то градусного и обжигающего горло именно так, как надо. Алкоголь вливается с поразительной легкостью, и совсем скоро Дима на время отключается и забывает обо всех бесконтрольно вспыхнувших внутри волнениях. В конце концов, они с Матвиенко давно уже все решили между собой. А вот эти периодически мелькающие отголоски чего-то безумного и неконтролируемого — только вполне очевидное остаточное явление. Дима не знает, сколько времени. По ощущениям, он выползает из чужой квартиры около полуночи. Причем именно выползает. Он правда пьян, благо, не настолько, чтобы совсем не держаться на ногах. Его пошатывает, перед глазами плывет, и Позов, честное слово, не представляет, как попадёт пальцем в иконку приложения для вызова такси. Мужчина распахивает подъездную дверь и благополучно выбирается на улицу в несколько размашистых шагов. А после пораженно фыркает, чувствуя, как сверху его накрывает стена из холодных капель. Благо, его тут же оттаскивает под подъездный козырек чья-то настойчивая рука. И удается ей это так легко, будто Позов всего лишь намокший глупый кот, которого схватили за шкирку. Дима удивленно и неловко отряхивается от воды, насколько это вообще возможно, и будто только сейчас начинает слышать шум достаточно сильного дождя. Поворачивает голову вбок, чтобы окинуть взглядом своего спасителя, и бесконтрольно раздосадованно мычит. Их друг с другом будто вечно нарочно кто-то сталкивает лбами. Будто их встречи вот в таких вот ситуациях неизбежны. Матвиенко быстро выпускает ворот чужой толстовки из пальцев и чуть раздраженно дергает уголком губ. — Под одной крышей со мной стоять тоже мерзко? — Сережа пытается выговорить это шутливо. Ему ссоры с пьяным Позовым совсем не нужны. Да и с трезвым тоже. Матвиенко, по правде, просто не успел проконтролировать свои же слова, слишком уж резко Дима свалился на его голову и слишком очевидно даже без слов дал понять, что думает о таком вынужденном соседстве во временном укрытии. Сережу это снова задело. Позов всегда задевает, даже когда в голове есть абсолютно четкое понимание, что тот делает это вынужденно. Ни одному из них расставание легко не далось, но Дима… Явно совсем не держит себя в руках. Впрочем, Матвиенко не сильно лучше, только вот проявляется это совершенно по-другому. Он, хоть и запрещает себе всеми способами, все равно смотрит на Позова. Смотрит прямо в глаза на съемках, смотрит мельком при других, смотрит в спину, когда Дима не видит, и смотрит все, где он снимается. Не может перестать смотреть. Не может запретить себе. Это потребность, жизненно-важная. Особенно тогда, когда того нет рядом ни в один из привычных раньше вечеров пятниц, и знакомое лицо на экране отдает каким-то тусклым, фантомным присутствием. Сережу пробирает насквозь, когда он думает о поцелуях, как о чем-то до рези в груди нужном, а человек с экрана раз за разом повторяет разъедающее изнутри «мерзко». Сережа с силой кусает щеку изнутри и все-таки отводит больной взгляд, когда его в очередной раз причисляют к этому «меркзо», только теперь в компании со всеми вокруг. Сережа знает, как, что и почему, но ему по-прежнему обидно, горько и действительно мерзко. Дима по одному слову понимает, что все плохо. Его восприимчивость к Матвиенко под алкоголем не уменьшалась, а наоборот, росла со страшной силой. — Смотрел.? — Позов тупит взгляд, вдруг ощущая острый приступ вины и злости на самого себя. Оба понимают, о чем он говорит, и оба знают, что врать бесполезно. — Смотрел. Диме хочется извиниться. Хочется с такой силой, что приходится кусать губы и пытаться сфокусировать взгляд на чем-то постороннем. Он понимает, что извинения не нужны. Они выйдут абсолютно бестолковыми и глупыми. Между друзьями такие шутки вполне безобидны. Скажи он такое об Антохе, тот бы и вовсе подтвердил. Только Матвиенко… Он всегда был и останется куда большим, как бы Дима не старался. Позов как-то судорожно лезет в собственный карман. Электронку он еще в самом начале вечера Шасту отдал, зато чуть помятая пачка сигарет с зажигалкой внутри на месте. И хорошо бы сначала вызвать такси, а потом курить в ожидании, но эта мысль приходит гораздо позже. Дима неловко зажимает сигарету зубами, а после пытается поджечь. Просто так не получается, чертов ветер гасит только-только зарождающееся пламя. Приходится помогать другой рукой. Мужчина делает своеобразную полукруглую преграду из ладони, пробует еще раз. Руки ходят ходуном. И непонятно, алкоголь виноват или взгляд человека в метре от него. Две попытки проходят впустую, и Позов начинает слегка беситься. Подносит руку-защиту ближе, хмурится и пробует по-новой. Только вот слишком неточные движения и неосторожность делают свое дело, и уже в следующее мгновение Дима болезненно шипит, с тихим стуком роняя зажигалку на асфальт. Дергается в сторону, кривится от хруста пластмассы, понимая, что только что еще и прошелся по этой самой зажигалке, и, в конце концов, невольно разжимает зубы, беспомощно наблюдая за тем, как летит вниз необходимый источник никотина. Впрочем, куда больше беспокоит ноющая, обжигающая боль, которая доходит до затуманенного мозга несколькими мгновениями позже. Правда, достаточно скоро она совсем чуть-чуть, но стихает. Сережа перехватывает чужую руку и быстро тянет ее вперед вместе с собственной, прямо под холодные, крупные капли. Не слишком гигиенично, зато может помочь. Хотя бы на несколько мгновений. Думает о том, что это довольно символично. Они теперь тоже могут восполнить свою потребность друг в друге только так, волей случая и жалкими обрывками. Сразу после этой мысли Матвиенко чужую руку выпускает. Думает, что для дружеской поддержки или чего бы там ни было вполне достаточно. Только Позов его намерений явно не разделяет. Физическая боль мгновенно становится какой-то блеклой и выцветшей. Все внимание сосредотачивается на прохладной руке, которая помогает намного лучше, чем непрекращающийся дождь. Дима сразу же тянется следом. Перехватывает обожженной ладонью тыльную сторону чужой, сжимает чуть крепче, чем следовало, и снова бесконтрольно чертыхается, но следом на удивление облегченно выдыхает. Сережа не мешает. Не вырывается, не пытается отстраниться, даже не двигается практически. Ему и самому это нужно. Может, на одну из миллиарда трещин внутри станет меньше. Матвиенко понимает, что снова выставляет себя абсолютно безвольным и в какой-то степени жалким. Понимает и все равно свободной рукой быстро отменяет заказанное такси, также быстро засовывая телефон обратно в карман. — Сильно больно? — спрашивает каким-то хрипловато-низким голосом, по-прежнему огромный усилием воли не переводя взгляда вбок. В любом случае он бы ничего не понял, даже если бы поднес чужую руку к лицу. Увидел бы только жуткое покраснение и поврежденную кожу, но определённо точно не узнал бы о том, о чем спрашивал на самом деле. Дима чуть ослабляет хватку, когда понимает, что сопротивления нет. Выдыхает тихо и медленно, чуть щурится от неприятных ощущений, но все равно перехватывает чужую ладонь поудобнее. Полноценно берет за руку, прикрывает глаза и опирается спиной на подъездную дверь. Пусть кто-то только попробует выйти отсюда и прервать такое целительное прикосновение, Позов со всей силы в дверь впечатается и отберет необходимое им время. Ему больно. Он хочет ответить прямо так, но вовремя успевает себя остановить. Впрочем то, что он в итоге выдает, наверное, ничуть не лучше. — Ты поцелуй, и все пройдет. Вроде, ссылается на что-то детское и глупое, пытается произнести с долей шутливости в голосе, даже тихо пьяно хихикает, только вот все равно получается на удивление серьезно и шепчуще-просяще. Сережа не строит ни единой гримасы. Не язвит, не шутит, не хмыкает недовольно, совсем ничего. Это все — после. И пусть Позов потом говорит, что угодно, пусть проникает едкими словами куда-то в самую середину и ковыряет там все до тех пор, пока не проделает очередную дыру. Главное — то, что есть сейчас. Главное — это чужой насквозь пропитанный извинением взгляд, чуть сжавшаяся наверняка ноющая ладонь, резкий, волнительный выдох, мгновенно окутавший едким спиртовым запахом, и огромное, буквально физически тянущее вперед обоюдное желание. Матвиенко собирается просьбу выполнить. Он приближается вплотную к чужому лицу и сталкивается носами с замершим на месте Димой, слегка оттягивая момент. Прикрывает глаза, подается вперед всем корпусом, а после соединяется лбами. Обоих накрывает ощущением нереальности. И если с Позовым все понятно хотя бы потому, что он знатно выпил, то Сережа чувствует опьянение даже не физического характера. Его целиком и полностью накрывает ощущением близости. Где-то тут шумит дождь, отгораживая их, стоящих под маленьким подъездным козырьком, ото всех остальных. Пахнет влажностью и сыростью, а еще алкогольными парами, которые странным образом не перекрывают первые запахи, а разбавляют их, превращая все вместе в очень странную смесь, которая, впрочем, кажется Матвиенко чем-то на удивление приятным. Спину продувает несильный, прохладный ветер, а спереди даже на расстоянии ощущается невероятное, знакомое тепло. Вокруг темно, но тусклый подъездный фонарик освещает какие-то куски их лиц и тел. Сереже хочется раствориться во всем этом. Хочется просто стать частью происходящего навсегда, замереть во времени. Для человека, вечно стремящегося к движению вперед, такое желание крайне странное. Оно противоречит очень многому внутри, но отказаться от него совершенно невозможно. Матвиенко из состояния трепетно-счастливой статуи выводит только еле ощутимое, аккуратное касание чужих губ. Сережа тут же его поддерживает, прижимается к отчего-то сухим губам, плавно и почти целомудренно целуя. Чувствует, как Позов сразу ближе льнет, как слегка приоткрывает рот, явно надеясь на большее и нетерпеливо это большее выпрашивая. Однако Матвиенко только отстраняется. Совсем на немного, буквально на несколько сантиметров. Увеличить расстояние у него просто-напросто не получается. — Сойдёт за наказание за твой проигрыш? Достаточно мерзко? — Сережа все-таки позволяет себе слегка выгнуть бровь, припоминая Диме все и сразу. Впрочем, никакой обиды в голосе нет. Да и внутри уже вообще-то тоже. — Не-ет. — Позов тянет ответ жалобно, тихо, все еще безбожно пьяно, но смотрит на удивление осознанно. — Я проиграл ужасно и позорно. Наказание должно быть хуже. Каждому понятно, что этот диалог сводится не только к одному небезызвестному шоу. И тот факт, что Дима так или иначе признает свое поражение, многого стоит. Сережа позволяет себе довольную, победную улыбку. Позволяет Позову нагло схватить себя за шею, с силой потянуть вперед и прижать к себе до резкого, выбившего воздух выдоха. Дима целует жадно. Целует виновато, отчаянно, горько, но снова с пьянящей долей головокружительной сладости. Сразу же углубляет, пробирается языком в жар чужого рта, раздразнивая и распаляя все внутри до состояния жгучей истомы, а после игриво покусывает губы, добавляя какой-то особенной остроты. Он целует так, что когда все-таки отстраняется, у Сережи создается впечатление, что у них практически был полноценный секс. Оба расплываются почти физически, оба готовы превратиться в лужи на асфальте и слиться с теми, которые пузырятся от продолжительного ливня всего в паре метров. Их лимит исчерпан. Дальше — только туда, куда им путь теперь закрыт. Но думать об этом совсем не хочется. Хочется вырвать у этого дня еще хотя бы какое-то время. Какое-то ужасающе быстро утекающее совместное время. Сережа перехватывает чужую недавно обожженную руку, которая безропотно свисает вдоль тела. Аккуратно обхватывает запястье, рассматривает под скудным светом маленькой лампочки, а после принимается прижиматься губами в легких чмоках совсем рядом с покрасневшей кожей. Впрочем, чтобы замять эту внезапно нахлынувшую нежность, Матвиенко кривовато улыбается и поднимает на Позова хитрый взгляд. — Если так хотел, чтобы я тебя поцеловал, мог попросто попросить. Без всего этого дерьма. Дима глуповато пьяно смеется, даже не пытаясь отрицать. Пусть это было и не совсем правдой, но фраза о том, что он может просто попросить, отпечатывается в голове особенно важным клеймом. — Видимо не мог. И вряд ли смогу уже завтра. Но еще могу сейчас. — Позов проговаривает чуть вопросительно, но совсем скоро исправляется и тянет собственную руку ближе к себе прямо вместе с Сережиной. Ластится колючей щекой к чужому запястью и заглядывает в глаза в прошлом привычным, мягким, просящим взглядом. — Поцелуй меня. Матвиенко ощущает, как мимолетно колет где-то внутри. Поджимается, замирает, тихонько ноет, напоминая ему, что все это — только небольшой кусочек прошлого. Ожившая картинка, в которую каким-то образом погружаешься полностью, но с ограничением по времени. И стоит только из нее вынырнуть… Впрочем, время пока есть. Каждая минута стучит где-то в висках звонким тревожным молотком, но время есть. — Появилось желание целоваться с мужиками? — Сережа прячется за легким сарказмом, потому что вдруг становится как-то слишком страшно. Слишком удушающе. Слишком близко к обыденной теперь реальности. — С одним конкретным мужиком. И Дима снова каким-то образом утаскивает в их общую желанную иллюзию. Снова делится частью своего опьянения, снова заставляет ощутить эту затягивающую без остатка близость и снова заслоняет собой абсолютно от всего вокруг. Они целуются у подъезда, как впервые влюбившиеся подростки. Тихо посмеиваются, вжимаются друг в друга как можно плотнее, делят сбитое дыхание на двоих и больше не позволяют друг другу говорить. Совсем. Потому что любые слова, которые могут быть между ними в этот момент, — запретные. Непозволительные. Эмоциональные. Важные. Те, которые услышать хочется больше всего на свете. Дождь постепенно затихает. Не остается той плотной мокрой пелены, которая защитила бы от чужого присутствия. Вместе с ней уходит и таинственное чувство уединения. Испаряется вседозволенность. Кажется, даже опьянение понемногу сходит на нет. Отпускать все это невероятно тяжело. У обоих складывается впечатление, что прямо сейчас какие-то неведомые силы вытягивают из них всю жизнь и весь смысл. Воодушевленное светлое чувство будто впитывается в грязную землю вместе с дождевой водой. Так ощущаются последние крупицы времени. — Может, возьмем одно такси? — Позов тщетно пытается вырвать им несколько лишних минут. Пытается даже тогда, когда знает, насколько мучительными и болезненными они будут. Только вот Сережа хочет убраться отсюда как можно быстрее. Он уже почти на грани. Уже почти готов умолять, скулить и совершенно унизительно упрашивать превратить эти случайные минуты в случайную ночь. Он позволить себе этого не может. Не может просто разрушить все, чего им удалось добиться сквозь собственные боль, отчаяние и одиночество. — Я не домой наверное. — Матвиенко не представляет, как у него получается выговорить предложение почти ровно. Не представляет, как у него в принципе получается выдать такую по-настоящему мерзкую ложь. В этот момент ему даже не надо смотреть на Позова, чтобы знать, что тот наверняка поджимает губы, невольно проводит по ним языком, ощущая теперь совершенно горький вкус недавних поцелуев, и расстроенно хмурится, хоть и пытается этого не показывать. Сережа думает, что достоин всех этих слов, которые еще совсем недавно так противно скреблись изнутри. Думает, что достоин гораздо худшего, чем ядовитые, но вроде как дружеские шутки. Думает, что вполне мог бы сдержаться и закончить хотя бы этот вечер на хорошей ноте. Но думать уже поздно. Теперь только запоздало заткнуться, вызвать наконец такси, дожидаясь его в полной тишине, кинуть последний взгляд на заметно поникшего Диму и проглотить все свои унизительные оправдания и признания. Они совсем скоро облепят все изнутри, перекроют кислород, забьют собой внутренние органы, заставляя их беспрерывно ныть, и совершенно точно не найдут уже никакого выхода. Только принять, в очередной раз впитать в себя и постараться справиться, сохранив здравый рассудок. Матвиенко даже пропускает пару мыслей о том, чтобы действительно забиться в какой-нибудь стрипушник до утра. Потратить кучу денег, влиться в привычное русло, насытиться знакомой, пошло-разгоряченной и самую малость противно-грязной энергетикой и приглушить все остальное до возможного минимума. Только вот еле ощутимая, фантомно-иллюзорная горечь на губах кажется сейчас куда важнее и ценнее, чем возможная реальная приторно-липкая сладость. Он едет домой. Разглядывает сквозь мокрые разводы на окне светящиеся ночные огни, зачем-то вслушивается в совсем тихо играющую по радио раздражающе-бодрую попсовую песенку, успевает отметить, что висящая на зеркале старомодная елочка пахнет откровенно херово, словом, сосредотачивает внимание абсолютно на чем угодно. И пусть ото всего этого откровенно тошнит, ему нужно отвлечься, нужно сфокусироваться на настоящем, нужно перестать думать о… Дима действительно умеет подбирать слова. Делает это профессионально даже тогда, когда и не слишком-то старается. И прочно засевшее в голове Сережи позовское «мерзко» подходит его состоянию как нельзя лучше.