The Tree Speaks

Я совсем не похож на моих братьев, что живут на земле: они восходят к великим высотам по кронам меньших или кривятся и жмутся к почве, что их родила. Я никогда не стану тем, кого однажды выкрадут жадные странники и увезут в промышленный мир — туда, где пение птиц гаснет в удушливых ядовитых парах. Я был рожден в темное время. Долгие годы на моей земле не было солнца, к которому я мог бы повернуться за светом и теплом. Но я научился жить без него. А когда оно наконец пришло ко мне — холодное и далекое — я принял его лишь как часть меняющегося, искаженного навеки пейзажа вокруг. Я был отцом всем тем, кто стал частью рек и ручьев, питающих землю скрытой силой. Я обучил своих саженцев силе тех линий — как следовать ей, внимать, — ведь я сам был рожден из нее, из этой силы — и только. Неразбавленной, неизменной и безжизненной. Она утолила мою жажду прежде, чем пришла вода, она согрела меня, когда солнца еще не было, она вскормила меня, прежде чем появилась иная пища. И из нее я стал началом своего рода. Однажды Они пришли и срубили меня, оставив шрам на большом пне. Но я вновь набрался сил, чтобы возродиться. И только та часть меня — я все еще чувствую ее — она там, далеко на волнах темного океана. Судно моей повелительницы, корабль ночи; ту часть меня кличут многими именами, и из многих уст слышны рассказы о парусах, о черном флаге с грохочущими костями, о скрипе мачт, о человеческих стонах, о криках альбатросов. И та часть меня, какой дано плавать в далеких морях, все еще будет там, когда истории и их сказители навсегда покинут этот мир. Прошло много времени. Я был объят холодным белым светом, я прокладывал себе путь вдоль линий, слушая попутно ту мою часть — и я слышал, как ее баюкали волны. Она пахла солью и кровью в воде, плещущейся вокруг. Но затем ко мне явилась моя повелительница. Ее рука коснулась моей в знак приветствия после долгой разлуки. — Мой друг, — промолвила она, хоть я и понимал ее без слов, — я прошу у тебя еще один дар — но не для моря, а для суши. Для мира смертных. — Я не могу повелевать своей силой, — я сказал моей повелительнице. — И ты знаешь, что она не предназначена для смертных. — Нет той силы, что была бы рождена для смертных рук. Они владеют не силой, а лишь ее иллюзией. В конце концов, и она бессмысленна. Но, возможно, этот дар покажет им эту глупость. Я мало знаю о смертных людях и диких созданиях. Разве что крики и стоны их последних мгновений, будь они от встречи с моей повелительницей. Я знаю их вкус, коим они питают те линии силы, которым я позволял себя напоить. И так от одной моей ветви оторван был прутик. И он был взят моей повелительницей, и она выточила из него сияющее орудие для земного мира — для руки смертного. Хотя на самом деле оно никогда не принадлежало бы ни одному из них. Я чувствовал, как эта часть меня переходила из рук первого в руки второго, четвёртого, сорокового — Смерть находила их всех, молча шагая по следам жадности, глупости и эгоизма. Все, кто надеялся овладеть мной, жили недолго и жалко, и я оказывался в новых руках. Палочка Смерти — так они называли меня, но, хоть и вырезанная рукой самой Смерти, эта часть меня — лишь инструмент. Я не несу смерть, я лишь ее проводник, оружие, возможность. И этот круг замкнется лишь тогда, когда не останется ни одного смертного, жаждущего моей силы, желающего повелевать мной.